В комнату, ухмыляясь, вошли Бык и Мельничное Колесо.

– Красавцем тебя не назовешь, Пенни, но, слава богу, ты жив, – сказал Бык.

Доктор поднёс чашку с молоком к губам больного. Он стал жадно глотать.

– Я не могу приписать себе честь вашего спасения, – сказал доктор. – Просто ваше время умирать ещё не настало.

Пенни закрыл глаза.

– Кажется, так бы и спал неделю напролёт, – сказал он.

– Как раз этого я от вас и хочу, – сказал доктор. – Больше я просто ничего не могу для вас сделать.

Он поднялся и размял затекшие ноги.

– Ему спать, а дела-то что же, ждать будут? – посетовала матушка Бэкстер.

– А чем он должен был заняться? – спросил Бык.

– Главное, кукурузой, её надо ещё разок пропахать. Картошку тоже нужно промотыжить, но это и Джоди хорошо умеет, коли не будет отлынивать.

– Я не буду отлынивать, ма.

– Ну так я останусь и обработаю кукурузу и прочее, – сказал Бык.

Матушка Бэкстер страшно разволновалась.

– Я не хочу быть обязанной перед вами, – чопорно сказала она.

– Чёрт побери, мадам, мы тут все свои, горемыки, в этой глуши. Хорош бы я был, ежели б не остался.

– Я в большом долгу перед вами, – сказала она смиренно. – Оставить так кукурузу – это всё равно что нам всем троим умереть от змеиного укуса.

– Ни разу ещё я не просыпался таким трезвым с тех пор, как умерла жена, – сказал доктор. – Я бы в охотку съел чего-нибудь, прежде чем идти.

Она заторопилась на кухню. Джоди пошёл разводить огонь.

– Вот уж не думала, что придётся быть обязанной перед Форрестером, – сказала она.

– Бык не совсем Форрестер, ма. Бык друг.

– На то похоже.

Она наполнила водой кофейник, добавила к гуще свежего кофе.

– Сходи в коптильню, принеси тот последний кусок грудинки. Я не хочу ударить лицом в грязь.

Он с гордостью принёс свинину. Мать позволила ему нарезать её. Он сказал:

– Ма, отец подстрелил олениху и печёнкой вытягивал яд. Он разрезал себе руку и прикладывал печёнку.

– Нет чтобы принести домой хотя бы ногу.

– У меня просто не было времени на такие мысли.

– Это тоже верно.

– Ма, у оленихи был оленёнок.

– Что ж, оленята есть почти у всех олених.

– Этот был совсем маленький. Чуть ли не только что народившийся.

– Ну так что же? Поди накрой на стол. Выставь ежевичное варенье. И масло тоже выставь.

Она размешивала тесто для кукурузного хлеба. Сало уже шипело в кастрюле с длинной ручкой. Она вылила в неё тесто. На сковороде скворчала грудинка. Она переворачивала и распластывала дольки, чтобы они подрумянивались ровнее. Интересно, спрашивал себя Джоди, смогут ли они досыта накормить Быка и Мельничное Колесо, привыкших к тучным трапезам дома Форрестеров?

– Сделай побольше подливки, ма, – сказал он.

– Если ты обойдешься без молока, я сделаю молочную подливку.

Эта жертва была ему нипочем.

– Можно было бы зарезать курицу, – сказал он.

– Я уже думала об этом. Все они либо слишком молодые, либо слишком старые…

Она перевернула кукурузный хлеб. Кофе начал кипеть.

– Я мог бы подстрелить сегодня утром несколько голубей или белок, – сказал он.

– В самую пору подумать об этом. Пойди скажи мужчинам, чтобы мылись и шли к столу.

Он позвал их. Они вышли во двор к умывальному лотку, поплескали водой на лица, сполоснули руки. Он вынес им чистое полотенце.

– Ух, как меня разбирает на еду, когда я трезв, – сказал доктор.

Джоди был горд, что удалось собрать такой стол. Он не отличался разнообразием блюд, как у Форрестеров, зато всего было вдоволь. Мужчины ели с жадностью. Наконец они отодвинули тарелки и закурили трубки.

– Вроде как в воскресенье, правда? – сказал Мельничное Колесо.

– Когда болеют, всегда кажется, будто воскресенье, – сказала матушка Бэкстер. – В доме сидят люди, мужчины не выходят в поле.

Джоди никогда не видел её такой любезной. Из опасения, что им может не хватить, она не садилась за стол до тех пор, пока мужчины не кончили. Теперь она с аппетитом налегала на еду. Мужчины болтали о всякой всячине. Мысли Джоди вновь обратились к оленёнку. Он не мог не думать о нём. Оленёнок присутствовал в его подсознании так же ощутимо, как он держал его в руках во сне. Он тихонько выскользнул из-за стола и пошёл в спальню к отцу. Пенни лежал спокойно. Глаза его были открыты и ясны, но зрачки всё ещё темны и расширены.