— Не вернешься, — прошептала Эльза. — Не вернешься. Ларг сильнее…

Белка закричала, когда ложка была вырезана, а суп почти сварился. Закричала страшно, с надрывом, как будто от нее отрезали кусочки. Так орал мечущийся в бреду Грец, там, на хазе, перед самой смертью. Урка тогда уже считай, мертвый был. В брюхо ему прилетело знатно, удивительно, что до хазы дополз, пусть и с помощью Когтя. Но уходил тяжело, мечась в бреду, прося пить и богохульствуя на четырех языках. Умный был Грец, знающий…

Коготь, чудом не перевернув котелок, бросился под елку. Белка металась, пытаясь сбросить одеяло, и то стонала, то кричала жалобно и страшно. Дышала часто, с хрипом выбрасывая из себя воздух и жадно, большими глотками захватывая новый. Словно это была каша или густой кисель. Жар, исходивший от девочки, ощущался даже у входа. Коготь схватил подругу, прижал к себе и, гладя по волосам, зашептал:

— Всё хорошо, Эльза, всё хорошо!.. Я здесь, слышишь!.. Не уходи от меня, не надо!.. Эльза, пожалуйста!..

Белка протяжно застонала, потом рывком прильнула к нему, уткнувшись головой в плечо, и затихла, с неожиданной силой сдавливая Когтя скрюченными пальцами. Короткий ежик отрастающих волос через рубаху больно колол кожу. Горячее частое дыхание обжигало грудь.

А он нежно гладил ее по голове, продолжая шептать:

— Всё в порядке, Эльза!.. Всё хорошо!.. Я с тобой!..

Твердое, словно сведенное судорогой тело понемногу расслабилось, дыхание выровнялось, пальцы девочки перестали врезаться в бока острыми сучками. Коготь не столько понял, сколько почувствовал: самое страшное позади. Вроде, даже жар спал.

— Ты вернулась… — шепнул он.

— Ларг сильнее… — сказала вдруг Эльза. — Отто, мы победили… Мы его прогнали…

— Кого? — не понял Коготь.

— Господа. Он плохой, Отто! Функи врут, Господь не добрый. Он сердитый и злой! Он… Он… Функи всё врут… Хотел меня сжечь… А вы его побили… Ты и Медвежонок… И прогнали… Ларг сильнее…

«Сон, — догадался Коготь. — Просто страшный сон…».

— Всё хорошо, Белка, — его рука еще раз прошла по коротеньким волосам. — Конечно, прогнали. А еще раз сунется — перо в печень схлопочет! Как Свин и Гундосый!

— Кто это? — удивилась девочка.

— Скелет с Амбалом, — пояснил Коготь. — Это они тебя сдали за ларга, уроды! Еще на Медвежонка наехать пытались!

— Ты их убил? — спросила девочка.

Коготь хотел подробно расписать свой подвиг на площади, но вовремя вспомнил, как пугают Белку такие рассказы.

— Да, — просто сказал он. — Они заслужили.

— Правильно, — согласилась Белка. — Этих — правильно. А больше не убивай, ладно? Только если Господь придет.

— Или функи.

— Или функи.

— Или куница.

Белка задумалась.

— Нет, куницу не надо. Она меня у функа отобрала. И накормила. Вымыла, — Эльза оживилась. — Знаешь, это так здорово! Большущая лохань! Воды до краев полная! Теплой-теплой! Горячей даже! Ты сидишь, а тебя моют…

— Медвежонок найдет избушку, — сказал Коготь, — там обязательно будет лохань. Нагреем воды и вымоем тебя.

— Так нельзя, — не согласилась Белка. — Вы мальчики!

— Верно, — согласился Коготь. — Придется куницу звать. «Приходи, тетя куница, помой Белку и обратно уходи»! А она тебе волосы опять отрежет.

Эльза грустно вздохнула:

— Правильно отрезала. Они перепутались все. И трактирные говорили, вши там завелись. На киче.

— А чего ж плакала тогда?

— Жалко же… — пропищала Эльза. — Не убивай куницу, пусть живет!

— Ну пусть живет, — согласился Коготь и вдруг, хлопнув себя по лбу, вскочил, мазнув макушкой по «потолку». — Суп!

Помчался к прогоревшему костру. Похоже, Господь и впрямь испугался Медвежонка: дрова прогорели, но суп не выкипел и не убежал. Более того, доварился и почти не остыл. Самое оно хавать!

Коготь, не жалея, бухнул в котелок сметаны и протянул Белке новую ложку.

— А ты? — спросила девочка.

— Я сытый, — соврал паренек. — Ешь, давай!

И с таким удовольствием наблюдал, как она с аппетитом уплетает похлебку, что не заметил, как сзади раздвинулись ветви, и внутрь просунулась мохнатая голова.