– Тогда чего ждешь ты, государь? В зародыше надобно заговор порушить, пока не полыхнуло!

– Чтобы не полыхнуло, митрополит Филипп должен слово свое умиротворяющее сказать, от глупости сей людей православных предостеречь, Пимена-отступника осудить. А он, боярин, тебя одного средь прочих людей выделяет. Посему именно ты к нему с сей просьбой и поскачешь.

– Слушаю, государь! – с готовностью вскинулся подьячий.

– Не спеши! – остудил его Иоанн. – Прежде чем дело сие зачинать, надобно убедиться, что в спину никто не ударит, когда в Новгород поеду, и самых верных слуг вместе собрать. Самое мерзкое в изменах – так это то, что самый верный соратник, коему доверяешь, как себе, способен, ровно оборотень, в чужака перекинуться. В Москве сыск еще не закончился. Надобно людишек перебрать да проверить. Тебе верю, боярин. И друзья твои слугами верными завсегда себя показывали… Вестника им пошли. Пусть приезжают со всей поспешностью! Но зачем кличешь, не указывай. Здесь узнают.

Однако пошло все вовсе не так, как предполагали в Кремле, и не так, как задумывал король польский и литовский Сигизмунд Август…

В день святого Саввы, вскоре после полудня, в ворота Басаргина подворья громко забарабанили, а когда Тришка-Платошка отворил ворота, внутрь ворвались несколько опричников в тулупах и зипунах, побежали в дом, ринулись в нижнюю горницу, дыша холодом и роняя с воротников влажные капли.

– Подьячий, ты где?! – во весь голос заорал Григорий Скуратов, скидывая с головы треух. Бритая башка его, так же, как лицо, была бела, словно снег, отчего царский сыскарь походил на покойника.

– Здесь я, чего орешь? – поднялся боярин Леонтьев, как раз сидевший за столом с побратимами.

За минувший месяц Тимофей Заболоцкий и Илья Булданин успели и письмо его получить, и сами добраться, оставив княжну Шуйскую и боярина Зорина присматривать за детьми. «Смутьян» Софоний показаться в Москве не рискнул. Увидев ворвавшихся с оружием людей, служивые тут же обнажили сабли, но Малюта этого словно не заметил:

– Афоня Вяземский, паскуда, письмо Пимену отправил! – выдохнул он. – О планах наших свору литовскую упредил. В любой миг все начаться может! Собирайся, за митрополитом скачем. Государь опричнину скликает, завтра тронется. Мы же митрополита заберем и к походу примкнем.

– Князь Вяземский [16] предатель?! – изумился подьячий. – Он же государю ближний друг!

– Каждый час на счету, боярин! – поторопил его Скуратов. – Сбирайся, в дороге спросишь! – Но тут же добавил: – Боярский сын Федор Ловчиков его выдал. Как письмо в Новгород от хозяина получил, сразу ко мне примчался, заместо того, чтобы на север скакать. Но он, подозреваю, из гонцов сих не первый…

Слушая опричника, побратимы быстро собирались в дорогу, покрикивая на холопов, и уже через час кавалькада на рысях вылетела на улицу, оставляя остывать темный опустевший дом.

Как люди ни спешили, однако же лошади не могли скакать быстрее, нежели было дано им природой, и не могли идти без остановок. Да и дни зимние коротки, а погода, как назло, установилась снежная, едва наступал вечер – тьма падала, хоть глаз выколи! Но, несмотря на это, полтораста верст маленький отряд промчался всего за четыре для и двадцать третьего декабря спешился возле ворот Отроч Успенского монастыря. Заколотили в ворота:

– Открывай! Слуги царские!

Когда привратник распахнул калитку, Малюта тут же прижал его к стене:

– Покои митрополита Филиппа где? Сказывай!

Благообразный старик трясущейся рукой указал в сторону каменных палат, стоящих напротив Успенского собора. Опричники кинулись туда.

– Куда спешим-то так? – не выдержал боярин Заболоцкий. – Чуть лошадей не загнали. Куда Филипп за лишний час денется?

– В Филиппе половина силы царской, – кратко и тихо объяснил ему Басарга. – Коли заговорщики первыми успеют…

Опричники взметнулись по ступеням на крыльцо, закрутились в сенях, не зная, куда бежать дальше – то ли наверх, то ли в кельях первого этажа смотреть. Как назло, ни одного инока здесь не было. То ли на работы разошлись, то ли служба в церкви шла.

– Все подряд проверяйте! – махнул рукой вдоль коридора Малюта, сам же ринулся наверх. Басарга с побратимами побежали следом.

На втором этаже опричник толкнул первую дверь, вторую, третью – и тут лицом к лицу столкнулся с плечистым рыжебородым боярином в опашне и остроконечной лисьей шапке.

– Стефан Кобылин? – узнал его недорослик. – Где митрополит?

– Да вот, – замялся назначенный охранять Филиппа пристав. – Смотрю, лежит. Не иначе, от жары задохнулся? Перетопили…

– Что-о? – Скуратов кинулся вперед, отпихнув пристава, упал на колени перед постелью, на которой, рядом с распахнутым молитвословом, лежал бледный монах. Приложил ухо к губам, замер, прислушиваясь… Через некоторое время поднял голову и оглянулся.

По его глазам Басарга понял все и, развернувшись, что есть мочи ударил пристава кулаком в лицо:

– Ах ты, паскуда! Тварь! Душегуб! – Подьячий бил и бил Кобылина, пока побратимы наконец не оттащили его от потерявшего сознание предателя.

Малюта же, стоя перед мертвым Филиппом с обнаженной головой, крестился и раз за разом повторял:

– Что же я царю-то скажу, господи? Как царю-то о сем рассказать? Как Иоанну про беду сию поведать…

Опричные сотни подошли к монастырю только через три дня. Царя Иоанна Малюта, Басарга и остальные опричники встретили у ворот, стоя на коленях с повинно склоненными головами. Перед ними валялся связанный по рукам и ногам душегуб, но вернуть Филиппа к жизни это уже не могло. Задушенного митрополита к этому времени успели отпеть и похоронить за алтарем Успенского собора. Все, что оставалось Иоанну, – так это помолиться перед могилой новоявленного мученика [17] .