Шрифт:
– Не довезем до Москвы, государь, – усомнился подьячий. – Далеко, холодно. Не доедет.
– Коли так, поперва в Городище доставьте, – скривился царь. – Опосля с обозом отправим.
Едва архиепископ увидел Басаргу, как тут же у него загорелись глаза, он торопливо зашептал:
– Помоги мне! За ворота токмо вывези, за заставы.
– На тебе кровь митрополита, – покачал головой Басарга. – Гореть тебе в аду.
– Да ты же сам супротив него выступал!
– Нет!
– Помоги, или я тебя выдам!
– О чем шепчетесь, Басарга? – громко спросил Иоанн.
– Епископ Пимен обещает выдать тебе мое соучастие в заговоре супротив митрополита! – громко ответил подьячий.
– А-а-а… Ну, пусть потом на дыбе Малюте расскажет, – посоветовал сразу повеселевший государь. – Тот запишет.
– Мирослава Шуйская не была монахиней! – громко крикнул Пимен. – Она беглая расстрига!
– Да, кстати, Басарга, – спохватился Иоанн. – Куда княжна Шуйская исчезла? Кравчая она образцовая, честная и преданная. Я желаю, чтобы и впредь она семье моей служила.
Архиепископ в бессильной злобе с силой ударил головой о каменный пол.
– Вот видишь, святой отец, – присел рядом с ним Басарга. – Ты ради власти хитрил, подкупал, убивал, обманывал. И лежишь теперь в веревках. А я честен был, о службе только думал и даже грехи открыто признавал. И теперь не боюсь ничего и ни на что не жалуюсь.
– Великие слова, подьячий, – обошел стол Иоанн и остановился рядом с пленником. – Запомни их, Пимен. Чтобы остаток жизни своей каждый день вспоминать. И понимать, за что на этом свете земную кару нести будешь, а на том свете терпеть муки адовы. Берите его за плечи и за ноги, бояре, и через седло. Только не прибейте по дороге! Хочу, чтобы весь путь митрополита, все муки Филипповы он в полной мере испытал!
На Городище пленника побратимы довезли без приключений и заперли в людской. Не ради пущего унижения епископа, а потому, что та была теплой. Пимен человек немолодой, в амбаре уличном, на холоде, мог и преставиться. Раз государь желал сохранить ему жизнь – пришлось озаботиться. А запиралась людская хорошо, в самом нутре дома располагалась. Однако пригляд за пленным все же требовался – а потому возвращаться в город побратимы не стали.
Спустя несколько часов возле Городища появилась толпа новгородцев, которые приволокли избитого до беспамятства окровавленного мужика в одной рубахе, даже без порток, постучали в ворота, закричали:
– Эй, люди царские! Мы тут изменника споймали, боярина Федюкова. Тоже с ляхами сношался. Чего делать с ним? Порешить али испрашивать будете?
Опричники и холопы, которые при виде воинственной толпы выскочили с оружием во двор, вопросительно посмотрели на Басаргу, поднявшегося с луком на угловую башню. Тот был подьячим и, выходит, старшим по месту среди маленького гарнизона.
– Мертвого опосля не вернуть, – после короткого колебания решил боярин Леонтьев, – а живого порешить никогда не поздно. Заносите!
Он пересек боевую площадку маленькой башенки, крикнул внутрь:
– Калитку откройте, пусть арестованного затащат. Наготове будьте! Коли ломанутся…
Но новгородцы рваться в крепость и не помышляли. Двое из них переволокли жертву за порог, бросили и тут же, не спросясь, выскочили обратно. Толпа покатилась к городу, помахивая дрекольем и топорами.
Где-то через час новгородцы приволокли еще одного изменника, а уже в сумерках, почти ночью – сразу троих [20] .
20
Чтобы узнать о поведении новгородцев во время «погрома», следует вспомнить, что через два года после этих событий, в феврале 1572 года, перед лицом военной катастрофы, Иван Грозный перевез из Москвы в Новгород свою семью и всю царскую казну, оставив их под охраной горожан. Не в Вологду, в которой начал строить новую столицу, не в Белозерск, Суздаль, Галич или иной хорошо укрепленный город – а именно в Новгород. В январе 1570 года новгородцы смогли настолько ярко и однозначно доказать свою преданность Иоанну, что с этого времени именно они стали царскими любимчиками, а Новгород – новой столицей.
Волей-неволей Басарга с побратимами и оставшийся в Городище небольшой караул оказались тюремщиками. Задержанных становилось все больше, и вскоре перевалило числом за сотню, их требовалось не только охранять, но и кормить, выводить по нужде – будучи постоянно готовыми к бунту. Маленькому гарнизону стало не до Новгорода, и о событиях в нем опричники узнавали лишь из редких слухов, приносимых творящими суд и справедливость горожанами.
Говорили, что Иоанн учинил скорый суд над пойманными изменниками прямо в патриарших палатах, приказав предать смерти то ли полтораста, то ли две сотни бояр, иных вместе с семьями. Говорили, что награбленного в домах предателей добра оказалось так много, что простую мебель опричники и горожане стали выбрасывать в Волхов как мусор, дабы весной река прочь унесла [21] . Говорили, что Иоанн лично объехал все окрестные монастыри в поисках бумаг с планами изменников. Все же архиепископ во главе заговора стоял, стало быть, в церквях все важное и хранилось. Сказывали, что крестоцеловальная грамота заговорщиков нашлась прямо в храме Святой Софии, то ли за иконостасом, то ли в алтаре [22] .
21
Об этом факте тоже упоминает Штаден, видевший все своими глазами. Каким образом порченая мебель превратилась в «плавающих женщин и привязанных к ним младенцев» – есть великая тайна исторической науки.
22
Установить сегодня, какое из известий достовернее: о целовальной грамоте заговорщиков, привезенной царю князем Волынским, или о найденной в храме Софии – не представляется возможным.
Спустя неделю новгородцы выдохлись. Погром прекратился, новых изменников в Городище они более не тащили. Впрочем, в людской княжеских палат и без того набилось три сотни пленников, так что отдыха караульные не знали. Полтора десятка охраны – попробуй управься со свалившимися хлопотами! Сыск между тем продолжался, но уже одним лишь Малютой Скуратовым, допрашивающим пленных, выискивающим документы, вычисляющим последних, самых ловких и скрытных предателей. Однако, в конце концов, устал и он. В начале февраля опричная армия, теперь уже отягощенная длиннющим обозом с пленниками и добычей, двинулась в сторону Пскова.