— Эта какая же, позвольте узнать?

— Да вот… С одной стороны я вроде — поляк, а с другой — русский…

Пан Казимир замолчал, уходя в себя, но влияние сна было столь сильно, что и тот давний период вдруг оказался окрашенным в какие-то мягкие, пастельные тона. Наверно, это как-то отразилось на лице майора, потому что Лечицкий вздохнул и, устраиваясь поудобнее, завозился у себя в кресле.

— Э, батенька мой… — он наклонился и вытянутой рукой дружески похлопал по плечу пана Казимира. — Русский вы, русский… Такой же, как и я.

— Почему вы так уверены? — пан Казимир вежливо улыбнулся.

— Да потому, батенька мой, что русский — это не национальность, а как бы сказать точнее, нечто вроде состояния души… — Лечицкий весело рассмеялся, словно приглашая не принимать всерьез то, что он сейчас говорит. — Иначе, скажите вы, зачем мне — внуку баронессы Грецингер — оставаться верным империи?

— Я, господин полковник, признаться, не знаю… — пан Казимир заинтересованно повернулся, и расхлябанный диван сразу поехал в сторону.

— Вот и я не знаю… — развел руками Лечицкий.

— Может бать, просто молодость?

— Может быть… Очень может быть… — Лечицкий замолчал и вдруг широко улыбнулся. — Но согласитесь, прекрасное было время! Кстати, пан майор, в ту войну вы у кого служили?

— У генерала Самойло. А вы, господин полковник?

— А я у генерала Карла Маннергейма… Как вам такой парадокс?

— Хотите убедить меня, что я все-таки русский? — Пан Казимир улыбнулся. — Не надо. Я понимаю, у вас с капитаном Усенко, как и у меня, отношения особые. Но дело-то не в русских, дело в большевиках.

— А вы уверены, что они еще есть? — сощурился Лечицкий.

— А куда ж они делись? — пожал плечами пан Казимир.

Лечицкий, всем своим видом показывая, что разделяет иронию майора, понимающе усмехнулся:

— Вас не удивила несуразица Московских процессов?

— Середины 30-х? — уточнил майор. — Не особо. Обычная борьба за власть. А сам процесс… Просто неумелая инсценировка.

— Кажущаяся неумелой, пан майор. Для непосвященных.

— Поясните… — Пан Казимир заинтересованно глянул на хозяина.

— Хорошо, — Лечицкий кивнул. — Пан майор, вы уверены, что были опубликованы протоколы подлинных допросов?

— Так… Интересно… А что же тогда было в подлинных?

— А вот что. От кого получали деньги на революцию? Сколько? Кому отправляли деньги после переворота? И все такое прочее…

Непроизвольно на лице пана Казимира возникла гримаса, и едва Лечицкий сделал паузу, майор без всяких церемоний вмешался:

— Подождите! Подождите… Значит, вы считаете, что Сталин просто обрубил все концы и заодно ликвидировал возможность международных контактов помимо себя?

— Именно! Оставлены были только второстепеннные фигуры, а последующие процессы просто ликвидация ненужных свидетелей!

— Так… — Пан Казимир задумался. — Тогда выходит, что здесь имеет место тот же фюрер-принцип и движение по пути Наполена?

— Да, да и еще раз да!.. И конечная цель опять-таки — империя!

— Ну, допустим… — согласился майор. — А что это меняет для нас с вами? Как мне кажется, вы мыслите именно в этом аспекте?

— Совершенно верно! А меняет многое, поскольку именно здесь корни нашей трагедии и, если хотите, господина Сталина тоже!

— Кого? — изумился пан Казимир. — Сталина?..

— Да, да, не удивляйтесь… Революция разделила нас, верных паладинов империи, и его, истинного нашего вождя!

— Нашего? — опешил пан Казимир.

— Ну не совсем нашего… — усмехнулся Лечицкий. — Тут я слегка зарапортовался, но цели у нас одни, и, судя по всему, он дает нам всем очень недвусмысленные сигналы.

— Вы имеете в виду новую форму Красной армии?

— И ее тоже… Но перемены гораздо глубже. — Полковник хитро сощурился. — Я имею некоторые сведения… Политкомиссары в окопах обещают красноармейцам ликвидацию колхозов после победы. Каково?

— Ну что ж… Если все это правда, нам надо думать…

Пан Казимир прикрыл глаза, оттолкнулся ногой, и старый диванчик с уютным скрипом качнулся из стороны в сторону…

Поднимая столб пыли, серенький «Опель-Адам» быстро катил по проселочной дороге. Пилюк, угнездившийся спереди, с завистью следил, как ловко справляется с управлением пан магистр. Водитель с мальчишеским азартом бросал машину то в одну, то в другую сторону от накатанной колеи, и тогда пыль взлетала вверх целыми клубами.