Его собственная выходка имела одно определенное следствие. От смутных мечтаний, которыми он ограничивался до тех пор, она привела его к более реальным желаниям. С того самого дня его мечты получили цель. Они подготовили его к акту, сущность которого ему была известна, выполнение которого он мысленно предвосхищал и более или менее близкий момент которого предвидел.

Случай представился благодаря содействию Древе, приблизительно когда Андре исполнилось шестнадцать лет. Служанка из пивной, с которой его познакомил Древе, пришла на помощь его неопытности. Она жила в маленькой комнате на улице Месье-ле-Пренс. Андре посещал ее довольно регулярно в течение нескольких месяцев, потом сразу перестал ходить к ней и не подыскивал ей заместительницы. Он остановился, как только улеглось его чувственное беспокойство. Затем наступил фазис чувства. Андре вообразил, что глубоко влюблен в м-ль Леруа. Потом он бывал страстно влюблен в некоторых героинь романов и многие лица на знаменитых картинах. Мастерская Антуана де Берсена прекратила весь этот платонизм. У Андре появилось несколько любовниц: натурщицы, девицы из его квартала, маленькие работницы. Не привязавшись особенно сильно ни к одной из них, он научился у них понимать наслаждение, но, переходя таким образом от одной к другой, он хранил в глубине сердца желание ласк более верных, более нежных, более пылких. Он с тоской и грустью спрашивал себя, узнает ли он когда-нибудь истинную любовь! Когда он уедет в далекие страны, куда уведет его карьера, определенная родительской волей, неужели он не увезет с собой ни одного из прекрасных воспоминаний, дающих изгнанникам возможность мечтать и примешивающих к горечи разлуки сладость хранимого памятью любимого образа?

Андре Моваль быстро застегнул свое пальто. Дул резкий северный ветер. К счастью, сегодня утром, отправляясь на лекцию, он нашел висевшим в передней свое зимнее пальто, которым г-жа Моваль заменила осеннее. Вставши рано, г-жа Моваль посмотрела на градусник и решила, что температура требует такой перемены. За завтраком это послужило темой для разговора. Решительно наступала зима, и декабрь обещал быть суровым. В Мореходном Обществе были получены депеши, гласившие, что на Средиземном море царила непогода. «Паликао» на возвратном пути из Китая встретил, вероятно сильную бурю на широте Александрии, так как из Палермо о нем не было никаких вестей. Такое запаздывание, хотя и не внушало опасений, начинало тем не менее становиться ненормальным. Потерпел ли этот пароход какую-нибудь аварию? И г-н Моваль поглаживал свои аккуратно подстриженные баки, придававшие ему вид моряка. Занимаясь постоянно судоходными делами, он приобрел в своей наружности какие-то морские черты. Нередко в своих разговорах он употреблял морские выражения. В тот день г-н Моваль был немного нервен. Он часто испытывал беспокойства этого рода. Море опасно и изменчиво. Г-жа Моваль, когда муж делился с ней своими заботами, грустно вздыхала. Если г-н Моваль из глубины своей комфортабельной канцелярии мог опасаться только шквалов — неприятностей своей сидячей жизни, нельзя будет сказать того же о его сыне, когда он доверится волнам и когда ему в качестве молодого консула придется достигать средь бурь какого-нибудь отдаленного заморского поста. И в мыслях бедной г-жи Моваль при этой перспективе кружились смерчи Тихого океана и циклоны Индийского. Поэтому она, пока г-н Моваль рассуждал об опоздании «Паликао», с тоской смотрела на Андре, кушавшего котлету, все же радуясь при мысли о том, что северный ветер, свистящий на парижских перекрестках, менее опасен, чем сильные ветры, гуляющие по волнующимся морским просторам. Несмотря на аппетит, обнаруживаемый им, она находила, что у ее сына усталые глаза. Только бы он не простудился! И она перечисляла про себя последние предосторожности, подсказанные ей материнской предусмотрительностью. Тонкое пальто, вовремя замененное ею теплым, настоящий хороший огонь дров и кокса, вместо пламени сучков и сосновых шишек, горевших по утрам осенью, который она велела развести в комнате ее сына, поручив слуге заботливо поддерживать его, в надежде, что Андре проведет день дома. Но увы! Домоседные заботы г-жи Моваль были обмануты, так как Андре тотчас же по уходе отца в канцелярию также выразил желание выйти из дому. Что за бешеные эти молодые люди, вечно стремящиеся на улицу, и зачем это Андре идти навещать своего друга Антуана де Берсена в отдаленный квартал Обсерватории по такому морозу! Но Андре, казалось, не приметил разочарования, доставленного им матери, которая, дав себя нежно поцеловать, услышала, как он запирает дверь квартиры и бегом спускается с лестницы.

Очутившись на тротуаре, Андре Моваль начал осматриваться. В конце концов, погода, несмотря на неприятный северный ветер, была не плоха. Очистившееся небо сверкало яркой и тонкой лазурью. На конце улицы возвышалось здание Школы художеств [9] , перед которым был двор, обнесенный решеткой. Андре любил эту перспективу и эту несколько театральную декорацию, которая, казалось, ожидала актеров какой-нибудь исторической драмы. В самой глубине — дворец; перед ним большой вымощенный двор, с его статуями, колоннами, архитектурными обломками, заимствованными фасадами. Все это вместе имело довольно гармоничный вид. В центре Парижа это представляло собой как бы искусственный форум, в котором античность, готика и Возрождение сочетались в живописном ракурсе. Такая поучительная смесь была приятна глазам. Часто, в хорошую погоду, Андре, выйдя из дому, заходил сюда на минуту выкурить папироску, блуждая среди старых камней. Летом от них исходил запах солнца и развалин. Голуби или важно прогуливались по булыжникам, меж которых пробивались местами былинки, или ворковали, взобравшись на капители. Иногда, пройдя по темным, прохладным и звучным Коридорам, Андре проникал в старинный монастырь Августинцев. На одной из стен обители находится раскрашенная лепка фриза Делла Роббиа [10] . Цветные фигуры старого тосканского мастера придают этому тихому месту несколько флорентийский вид. Посреди двора маленький бассейн сверкает, как зеркало, в зелени кустарников. Под аркадами скрывается памятник Анри Реньо [11] . Андре любил это уединенное и немного мрачное место. Скорбный дар музы Шапю [12] отважному солдату Бузенваля [13] , достославному юноше, павшему во цвете лет, трогал его. Ему становилось грустно при мысли о столь печальной участи.

Не будучи художником, Андре Моваль любил прекрасные вещи. Не то чтобы ему самому хотелось их производить, но ему нравилось наслаждаться ими. Он не был равнодушен ни к музыке, ни к поэзии, ни к другим искусствам. Тут не обошлось без влияния его друга, Антуана де Берсена, открывшего ему глаза на великие произведения живописи. Благодаря Берсену Луврский музей стал для него не только местом прогулки в дождливые дни. Другой его друг, Эли Древе, сочинявший стихи еще со школьной скамьи, в коллеже Людовика Великого, где они познакомились, со своей стороны, заставил его читать поэтов и заразил его своим восторженным восхищением перед Марком-Антуаном де Кердраном. Андре, чуткий к прекрасным стихам, действительно высоко ценил «Любовные поэмы», но его любовь к литературе не останавливалась на этом, как у Древе. Для более одностороннего Древе лишь один язык богов заслуживал, чтобы на нем говорили, тогда как Андре не пренебрегал прозой и находил очень живое удовольствие в чтении романов. Впрочем, в них привлекала его не одна литературная сторона. Для этого он был слишком молод. В романах его пленяли страсть и психология и особенно роль, которую играют женщины в измышлениях романистов. Романы помогали ему представлять себе жизнь и любовь. Они служили ему нравственными и сердечными руководителями. Поэты казались ему божественными личностями, в то время как романисты представлялись существами более человеческими, впрочем, всегда чудесными, так как они являются как бы отгадчиками сердечных тайн. Потому-то, когда недавно утром в Люксембургском саду Антуан де Берсен указал ему на Марка-Антуана де Кердрана в обществе Жака Дюмэна, известного автора «Буржуазных связей», если бы он посмел подойти к ним, он высказал бы Кердрану свое восхищение и уважение, тогда как с Дюмэном ему захотелось бы откровенно поговорить на неисчерпаемую тему о любви и женщинах, таинственную сложность и неразрешимые противоречия которых знал Дюмэн.

Правда, до некоторой степени для этой услуги у Андре были его друзья, Берсен и Древе, оба неистощимые на эту тему. Но будучи постоянно влюбленными, каждый из них любил по-своему. Какой любопытный человек этот Древе, увлекающийся, полный лиризма, потом вдруг насмешливый и циничный, со странной смесью восторженности и шутовства! Все предметы его страсти, по его описаниям, были одинаково восхитительными. Его любовницы, а он насчитывал их великое множество, бывали всегда, все, если его послушать, чудесными красавицами. За исключением этой особенности, не было никакой возможности узнать, к какому социальному положению принадлежат эти невидимые богини, столь воспеваемые им в пламенных стихах. Но, оставаясь по отношению к ним самим чрезвычайно скрытным и неопределенным, он оказывался гораздо менее сдержанным, описывая физические подвиги, которыми он доказывал им свою страсть, и не удерживался от самых точных и полных подробностей. С невероятным бесстыдством он, так сказать, обнажался перед слушателями. Эта мания казалась еще более странной благодаря его хилому и жалкому виду. У этого Геркулеса было слабое здоровье, что давало повод сомневаться в реальности его подвигов, точно так же, как его невзрачная и непривлекательная физиономия совсем не объясняла успехов, приписываемых им себе и воспеваемых им в эфирных, звучных, воздушных стихах почти невещественной поэзии.

Впрочем, этот мечтатель не давал своему мечтанию всецело поглотить себя. Наоборот, он смотрел на жизнь весьма проницательными глазами. Комическое в людях и вещах он обильно награждал потешными и смешными замечаниями, но он был неспособен передавать письменно эту сатирическую сторону своего ума. Взявшись за перо, Древе утрачивал всякое понятие о действительности. Он воспевал лишь розы, лилии, пурпур, золото. Его наблюдательные способности проявлялись только в разговоре, где они выражались каким-то едким юмором, веселившим Андре и очень забавлявшим Антуана де Берсена.

Этот последний в любви совершенно отличался от Древе, говорил о себе как можно меньше, но довольно охотно о женщинах, которыми ему случалось обладать. Конечно, как художник, он был чувствителен к их телесной красоте, но раз вкусив от наслаждения ею, он ничем так не развлекался, как изучением своих любовниц. Эти психологические анкеты снабдили его память довольно любопытными наблюдениями. Его открытия не оставляли в нем ни гнева, ни презрения, но, постигнув какой-нибудь характер и хорошенько узнав все его устройство, он испытывал нечто вроде удовлетворения и отдыха. Дело в том, что он не хотел быть ничем и никем обманутым. Единственные вещи, которые его истинно занимали и которыми он по-настоящему дорожил, были его искусство и его честолюбие. Они всецело подчиняли его себе. Этот особого рода эгоизм не препятствовал его дружбе с приятелями. Он очень любил Эли Древе и Андре Моваля. Андре замечал эту привязанность и гордился ею. Большое огорчение для молодых людей — их юность, и дружба старших как бы смягчает их стыд за свою молодость.

Раздумывая обо всем этом, Андре Моваль пришел на улицу Кассини к дому, где жил Антуан де Берсен. Он занимал там маленькую квартиру рядом с великолепной мастерской. У дома был приличный вид. Берсен ненавидел бесшабашную жизнь и богему. Его единственной уступкой художническому миру, который он посещал, были его фетровая шляпа, широкие брюки и испанский плащ. Что касается всего остального, то он жил как буржуа: ему прислуживала старая служанка, готовившая обеды из присылаемой его отцом провизии, к которой добряк провинциал присоединял во время охоты корзинки с дичью. У Антуана де Берсена к тому же были хорошие средства. Мать его, умирая, оставила ему тысяч пятнадцать годового дохода, что давало ему возможность покойно дожидаться того времени, когда к его средствам прибавятся доходы от его кисти. На этот счет у него была полная уверенность. Он сумеет зарабатывать деньги и сделается великим художником…