Между тем Андре позвонил у двери в квартиру. Она открылась, но приземистая фигура толстой Аннеты загораживала дорогу.

— Барин болен. Он не приказывал принимать.

Андре закусил губу. При подобных ответах у него всегда являлось мучительное подозрение. Не было ли это уроком, заслуженным надоедливостью его девятнадцатилетнего возраста? Пока он расспрашивал старуху о нездоровье Берсена, отодвинулась портьера, скрывавшая мастерскую, и чей-то голос позвал его:

— Ах, это вы, месье Моваль. Антуан хочет вас видеть. Входите же. Но только не обращайте внимания на мой костюм.

Показалась м-ль Алиса. На ней был изящный капот, и жеманным движением, не лишенным кокетства, она давала видеть на красной материи приподнятой портьеры округленность своей обнаженной руки.

М-ль Алиса — настоящее имя ее было Алиса Ланкеро — состояла около шести месяцев любовницей Антуана де Берсена. Блондинка небольшого роста, довольно полная, она имела красивую талию, милые манеры, прекрасные волосы, светлое лицо, красивые глаза, приятные, хотя немного надутые губы, мясистый нос, немного закругленный у кончика. Правда, в этом носе не было ничего неприятного, но чувствовалось как-то, что он был самой опасной частью лица! Еще немножко, и он стал бы слишком толстым. Он сделался бы большим носом. Таков, каким он был, он был безупречен, но в нем было что-то угрожающее на будущее время. Можно было предвидеть, что на нем отразятся первые удары зрелости. По его форме и составу в нем угадывалась какая-то расплывчатость, бывшая пока в покое, но легко способная заставить его увеличиваться и растягиваться. Несмотря на это, м-ль Алиса была приятна на вид. У нее был нежный голос, с неожиданными сухими нотками. Эли Древе, бывавший обыкновенно влюбленным, хотя бы на время писания сонета, в любовниц Антуана де Берсена, казалось, не питал особенной симпатии к этой. У Андре не было на этот счет никакого мнения. Алиса ему не нравилась, но не была неприятной. Он ценил в ней некоторое воспитание. Алиса даже немного злоупотребляла этим преимуществом и охотно разыгрывала приличную особу. Она умела грамотно писать и говорила правильно. Она принадлежала к категории, превосходившей собой обычных любовниц Берсена, и благодаря этому обстоятельству он решился взять ее к себе против своего обыкновения.

В то время, как м-ль Алиса опускала за Андре драпировку, Антуан де Берсен, приподнявшись с дивана, на котором он лежал, протянул руку молодому человеку. У Антуана было осунувшееся лицо, небрежно повязанный галстук, растрепанные волосы, сумрачный вид.

— Ты что ж, старина, нездоров?

Андре, совершенно здоровый, на ногах, чувствовал некоторое превосходство над лежавшим и хворавшим другом, Берсен отрицательно покачал головой, Андре пришел в беспокойство.

— Тогда что же с тобой?

— Да ничего с ним нет, месье Моваль, совершенно ничего. Он просто боится захворать. Ведь я правду говорю, медведь!

М-ль Алиса, жеманясь, ласкала растрепанную шевелюру художника, видимо, чем-то раздосадованного. Она продолжала:

— Да уж сколько ни смотри на меня большими глазами, это так. Да, месье Моваль, этот господин нервничает. Он скверно спал. Может быть, у него был небольшой жар… Он был такой горячий, нельзя было дотронуться до его ног… Ах, я вам даю слишком интимные подробности, месье Моваль!

Она прикусила губу, сделала испуганное лицо и прибавила, как бы говоря себе самой:

— Нет, медведь не болен. У него теперь свежие руки, да и щеки. Он примет сейчас облатку, а ночью хорошенько поспит около своего цыпленочка, и завтра все пройдет.

Она похлопала его нежно по щекам, затем, приняв важный вид сиделки, направилась в соседнюю комнату, откуда стало слышно, как она звенит ключами и открывает ящики. Андре приблизился к Антуану де Берсену, который барабанил пальцами по подушке.

— Правда, что с тобой?

Антуан де Берсен запрокинул голову назад.

— Я сам думаю, что ничего со мной нет, или, знаешь, вот что со мной: мне все надоело, надоело, надоело!

Он сжал зубы и нахмурил брови. Вернулась Алиса с облатками и стаканом воды. Она приближалась с достоинством, как сердобольная дама к изголовью умирающего.

— Вот, месье, проглотите-ка это.

Она вложила облатку между своих губ и, нагнувшись над диваном, протянула ее ко рту Антуана. Он насмешливо проглотил облатку, нескромным и привычным жестом лаская полный торс молодой женщины. Алиса отскочила, раздосадованная:

— О, Антуан…

Андре удерживался, чтобы не расхохотаться. Он увидел в зеркале раздраженное лицо Алисы, удалявшейся с пустым стаканом; она хлопнула дверью, выходя из комнаты. Антуан закрыл глаза. Большой рыжий сеттер, спавший в мастерской возле печки, потянулся и встал, услышав шум. Когти его заскрипели по паркету. Он медленно перешел через комнату и, подойдя к Антуану, положил морду на его руку и стал смотреть на него своими прекрасными золотистыми глазами.

— Да, это так, мой красавец Гектор [14] ! Я знаю, что ты мне хочешь сказать. Тебе тоже скучно. Ну, разве нам не лучше было бы там, в Пуату, чем в этом грязном Париже!.. Да, вот в такой холодный и ясный денек, как сегодня. С самого утра мы расхаживали бы по полям, в толстых башмаках, стреляли тетеревов, вылетавших издали, или разъезжали бы по лесам на добром коне, с которого подымается пар в мерзлом воздухе, и покрикивали бы на свору: ату! Потом наступил бы вечер. Сквозь черные ветки показалось бы совершенно розовое небо. Отяжелевшие ноги стали бы ныть. Пообедали бы, как обедают, возвратившись с охоты, одновременно издыхая от голода и изнемогая от усталости, а спину согревал бы добрый огонь. Потом спали бы, как животные, ни о чем не думая, чтобы на другой день приняться за то же самое… Не так ли, Гектор, моя хорошая собака? Ты это хочешь сказать мне, махая хвостом? Вот это, по крайней мере, жизнь! Ты что об этом думаешь, Андре? Вот такую-то жизнь ведет мой Немврод [15] , отец. Он как раз на днях написал мне, что охотится, как бешеный, и, кажется, его письмо и нагнало на меня сплин.

Сеттер слушал и, казалось, понимал слова хозяина. Свет убывал в темной мастерской, в которой чугунная дверца фаянсовой печки раскалилась докрасна. Служанка внесла лампы. Наступило молчание. Антуан де Берсен заговорил снова:

— И какого черта природа наградила меня талантом? Очень мне это было нужно, скажи, пожалуйста? Теперь уж мне не вырваться. Ну разве на самом деле я был создан для жертв, которых требует служение искусству? Ах, я сам знаю, оно вознаграждается, конечно. Делаешься знаменитым. Получаешь кресты, почести. Зарабатываешь деньги. Ну а потом? Когда всего этого достигнешь, будешь старым, потрепанным, отжившим. Время пройдет, и ничего не получишь из того, чего хотел. Не было любви к тем, кого нужно было любить; глупо упущено то, что было бы наслаждением, радостью, счастьем…