Потом еще раз повторил:

— Я люблю вас, люблю вас.

Она вздрогнула. Лицо ее приняло необычное выражение тоски и сладострастия, и она опустила голову.

— Вы сами этого захотели, Марсель, сами захотели!

Он выпрямился. Сердце его сильно забилось, и до самой гостиницы они ехали молча.

На другой день утром, когда Марсель проходил под Башней часов, чтобы попасть на улицу Мерчериа, где он намеревался сделать кое-какие покупки, он услыхал, что кто-то окликнул его по имени. Он обернулся. Антуан Фремо, заложив руки в карманы, смотрел на него насмешливо.

— Как, неужели это вы, дорогой мой Ренодье! Честное слово, я не ожидал встретить вас в Венеции. Вы все же оказались здесь, упрямец!.. А вы не хотели верить мне, когда я давно, в горестные минуты, говорил вам, что этот город создан для вас! Черт побери, это — судьба. Здесь — место встречи всех меланхоликов и всех разочарованных. Но Венеция, кажется, пошла вам особенно на пользу. У вас превосходный вид и совсем нет того угнетенного выражения, которое было прежде… Но и я также кажусь вам несколько изменившимся, что вы скажете?

Он смеялся. Стройный, одетый с элегантной простотой, он поглаживал свои тонкие черные усы. Это и в самом деле был не прежний Фремо. Это был Фремо, лишенный поэзии. Даже голос у него стал иным. Ни малейшей томности в интонации. Он говорил отрывисто, как человек, привыкший приказывать. Марсель смотрел и слушал его с удивлением, словно перед ним был персонаж комедии, с которого упала маска. В этом живом, сухощавом человечке он искал прежнего Фремо, таинственного и напыщенного.

Меж тем Антуан Фремо схватил Марселя под руку и увлекал его к площади Сан-Марко.

— Да, дорогой мой! Я проделал все, что проделывают другие. Что ж, такова жизнь, и сколько вы ни смотрите на меня, вы ничего этим не измените! Итак, нет более коротких брюк, сюртуков с фалдами, галстуков цвета солнечного заката на лагунах, нет приглаженных волос, смотрите!

Он приподнял шляпу и показал свою прическу бобриком; волосы, которых более не касалась перекись водорода, снова приняли своей естественный цвет.

— А мои руки: нет более перстней с огромными камнями; одно лишь обручальное кольцо… И всем этим я обязан моей милой тетушке, госпоже Дюрантэ.

Он выпустил руку Марселя, чтобы закурить папиросу.

— Извините, дорогой мой, что я сам не сообщил вам о перемене в моей жизни, и не истолковывайте этого плохо; но, по правде сказать, вы жили так замкнуто, так мало интересовались людьми, что, мне думалось, для вас было безразлично то, что со мной произошло… Торгую обоями, дорогой мой!.. Помните тетку, за которой я поехал ухаживать в Виши? Бедная женщина была так больна, что совершенно запустила дела своей пошатнувшейся фирмы. Тогда я принял решение и расстался с образом жизни моей молодости. О, это было не легко! Баста! А теперь дела идут все лучше и лучше, и вот я, человек, с вами разговаривающий, — один из видных коммерсантов нашего славного города Парижа. Дэндизм хорош на время. Теперь я — человек остепенившийся и женатый.

Он снова рассмеялся и бросил окурком папиросы в голубя, который не испугался и едва пошевелил свой катящийся пернатый шар на двух коралловых лапках.

— Да, женат! Я женился на очаровательной девушке. Хорошее состояние, большие надежды, почтенные родители, тщательное воспитание, прелестное личико, нежное и верное сердце, словом — совершенство! Только… Не знаю, говорить ли вам об этом… Вы будете надо мной смеяться…

Он искоса взглянул на Марселя.

— Впрочем, все равно!.. Итак, я женат, и это опять-таки дело рук моей достойной тетушки Дюрантэ. Женитьба завершила то, что она назвала моим обращением. Черт возьми, я уступил: бедная дама может теперь умереть спокойно… Но вернемся к делу. Итак, дорогой мой, вообразите себе, что эта нежная особа, которую я принимал за изящный цветок нашей благоразумнейшей буржуазии, — а к ней принадлежу теперь и я, как вам указывает на это мой облик и мое поведение, — скрывала под внешностью застенчивой пансионерки душу старого романтика… Да, дорогой мой, я не преувеличиваю, госпожа Антуан Фремо, моя жена, — настоящий старый романтик!.. Это не мешает ей быть также лучшею из хозяек и прелестнейшею из супруг, но в ней сидит какой-то скрытый демон! Как он вошел в нее, я не знаю, но он существует, и я приехал сюда, чтобы доставить ему удовольствие.

Марсель слушал Антуана Фремо и спрашивал себя, где в его рассказе правда и где шутка.

— Даю вам слово, дорогой мой Ренодье! Она без ума от балконов, шелковых лестниц, масок, мандолин, серенад, лунного света. Она — поклонница Гюго, Байрона, Мюссе, Санд, не знаю, кого еще!.. Скажите, разве это не смешно, не неожиданно, не парадоксально! Она знает наизусть все романы, все стихи дорогой для нее эпохи. Эти господа и госпожи 1830 года — ее боги и богини, и всего больше на свете мечтала она увидеть Венецию. Поэтому, как и следовало ожидать, мы остановились в гостинице Даниэли! К счастью, сегодня мы покидаем историческое место для гостиницы «Британия», более спокойной. Это единственная уступка, которая была мне сделана; что касается остального, то мы на добрый месяц погрузимся в романтические воспоминания… В конце концов меня не приходится слишком жалеть, не правда ли? Госпожа Фремо очаровательна, и гондола идет к ней восхитительно. Согласитесь, дорогой мой, что история не вполне обычная… А я-то воображал, что навсегда покончил с Венецией и больше не увижу, кроме как на плакатах, круговых путешествий, или на обоях, которые я фабрикую, город каналов и серенад, город божественной графини Кантарини!.. Ах, кстати, я должен сделать вам одно признание. Помните те письма, которые я заставил вас разыскивать в моей квартире в Отейле, в красном бюро? Увы, то были всего-навсего письма от маленькой модистки, которую звали Эрнестиной и которая меня бросила… Что касается Кантарини, то она была моей любовницей лишь в моем воображении… Ах, как все это уже далеко, мой бедный Ренодье! Ну, не глупы ли мы были, в самом деле?

И Антуан Фремо движением своей трости спугнул двух голубей, клевавших зерна на гладких плитах, у подножья бронзовых канделябров, над которыми некогда на концах мачт развевались знамена Светлейшей Республики.

— Это будет ваша вина, Марсель, если я в Венеции ничего не увижу…

Жюльетта, смеясь, пыталась подняться с кровати, на которой лежала: Марсель нежно ее удерживал, и она снова уронила голову на подушку. Она сопротивлялась и старалась освободиться.