— Туда ей и дорога.

— А потом исчезнут птицы и рыбы, которые мошкой питаются, — спокойно продолжал Леонид. Антон прищурился. — А потом убегут звери, жрущие этих птиц и рыб. Опустеет река. Опустеет лес. А зимой с моря как дунет, как поддаст, так перемерзшие веточки только захрумкают. Дальше — больше. Потом глядь — плешина на том месте, которое покорили. А тут покорят, да там покорят, плешины-то сольются, и пойдет ветерок по планете-матушке песок могильный мести… Тебя такой вариант устраивает?

— Ну, ты и наплел! — только и выговорил Антон.

— Страшно?.. А ведь так и будет через сотни лет, если мы не бросим покорять природу, как ты говоришь, и не начнем просто вживаться в нее, умно и с сердцем… Но все же это сложно, а размышлять некогда. Нам главное — давай!.. И самое ужасное, что давать-то действительно надо. Надо! Иначе — смерть!.. Ты не пугайся. Это я не о Братске, а вообще, хотя и у нас… — Леонид махнул рукой, оперся о плечо Антона и, смягчив лицо, спросил:

— Так понял, что случится, когда море поднимется?

— Мошка пропадет.

— Ничего ты, голубчик, не понял… Ток пойдет, электричество, без которого Сибирь задыхается, вот что!.. Поэтому мы тут и вкалываем как бешеные!.. И с мошкой все верно. В том-то и сложность, дон Антонио, а может быть, и трагедия, — Леонид щелкнул языком и глянул на часы. — Все, истекает старая эра. Жаль, что Саня не увидит Падун. Поди докажи ему потом, что когда-то тут и не пахло морем.

В приемную они вернулись вовремя. Отводилась дверь, и пожилая строгая женщина с длинным худым лицом вынесла большой белый кокон.

— Зорины?.. Кто отец-то?

— Я, — торопливо ответил Леонид, простирая вперед обе руки и затем смущенно опуская забинтованную. — А это — дядя.

— То-то. А бывает, такой папа придет, что не знаешь, отдавать ему ребенка или подождать лет пять. Ну, берите. Справитесь? Тяжелющий ведь — богатырь. Геракл.

— Справимся!

— Давайте-ка я вам половчее сделаю. — Женщина высвободила из перевязи раненую руку Леонида и вправила туда конец свертка, а потом и руку. — Вот и великолепно. Ну, счастливо растить сына.

Антон вдруг поспешно разделил свой огоньковый букет пополам и протянул цветы женщине — она ему понравилась. Сухостью и четкостью речи, серьезностью, даже движением головы и рук она напоминала мать.

Женщина взяла цветы, кивнула со строгой улыбкой и ушла.

— Ну-ка, — встрепенулся Леонид, — что за Геракла принесла нам эта мудрая тетя-аист.

— Наверно, с конопушками.

— Но?.. Помоги-ка. — Антон приподнял угол одеяла, и Леонид заглянул туда, затаив дыхание, как в колодец. — У-у, какой маленький!.. И спит. Знаешь, а конопушек, по-моему, нет. Ну-ка!

Но тут вышла Тома.

Антон вместе с Леонидом навещали ее позавчера, когда возвращались с промплощадки, но сквозь окно он почти не рассмотрел Тому. Ему неудобно было таращить глаза в палату, где полно женщин в расстегнутых халатах, да и у самой Томы, как она убирала руку с груди, халат так и распадался. И сейчас Антон вдруг обнаружил, что Тома очень красива. Правда, бледновата, а на лбу, на носу и под глазами чуть темнели округлые пятна, но они, видно, нужны были для ее красоты, так же как и широкие брови, и большие глаза, и чуть-чуть изогнутый рот, и прическа крупными волнами.

— Здравствуйте, — сказала Тома, подходя к братьям и поочередно оглядывая их. — Батюшки, ну до чего же вы похожи, Зорины вы мои!..

Антон глянул на Леонида, словно ища сходства. Леонид смотрел на Тому беспокойно поблескивающими глазами, и по скулам его разливалась краснота.

— Ну, как ты? — спросил он.

— Ничего, — ответила она.

— Наклонись-ка, — прошептал Леонид.

— Леня, нельзя в больнице, — проговорила она, наклоняясь, однако, к нему. И он быстро поцеловал ее в щеку.

Антон спохватился и протянул Томе цветы.

— О-о! — радостно выдохнула она и, чуть пригнувшись, сразу окунулась в них лицом, еще даже не взяв букет, а только обхватив его пальцами поверх рук Антона. — Какая красотища!.. Спасибо, — сказала она из цветов.

— De nada, — высвобождая руки, ответил Антон заранее приготовленной фразой.

— ?Hablas espanol? [4] — удивилась Тома, вынырнув из букета.

— Нет, нег, это я случайно, — отступая, пробормотал Антон, испугавшись своей прыти.