— Нет, — Салабон мотнул головой.

— Это я играл, извините, — проговорил Антон, немного придя в себя и пытаясь запахнуть куртку не отжимая локтей.

— Ты? — Пальцы распрямились, и «пистолет» превратился в ладонь, протянутую для приветствия. — Я Лисенков, хозяин этого дома. — И он почтительно тряхнул болтающийся конец рукава Антона.

— Как инструмент?

— Отличный.

— Я очень рад. Извините, что припугнул вас.

— А мы не испугались вашего самодельного пистолета, — сказал Салабон.

— Но-но, рассказывайте. Вот ты-то как раз и трухнул. Даже с лесенки сполз, как я о конной милиции заикнулся. А вот Антон вроде ничего.

— Нет, что вы. Я испугался.

— Разве? Что-то не заметил. Мне Тамара сказала твое имя. Мы с ней минут десять стояли, слушали. Значит, инструмент ничего, говоришь? — Лисенков зазвенел ключами, отстегнул один и протянул Антону. — От входа. В любое время дня и ночи музицируй.

— Что вы, — сказал Антон. — Я могу и через балкон…

— Пожалуйста, хоть через печную трубу, но, я думаю, через дверь все же проще. — Антон выпростал руку и взял ключ.

— Спасибо.

— А этот храбрец твой импресарио, стало быть?

— Нет, это Салабон, то есть Гошка, друг.

— Очень рад. Так прошу наведываться.

Хлопнула дверь, и несколько человек вошли в сени. Лисенков сказал, что явились штукатуры, и отпустил ребят. Антону пришлось сосборить штанины и придерживать их руками.

Из-за двери на них неожиданно выскочила Тамара.

— Теперь я представляю, — проговорила она. — Представляю… Только сними скорей эту пижаму, ради бога. Как ты играл? Тебя же в ней не видно.

— Шофер с «Червонца» говорит, что он нарочно покупает брюки на два роста больше, чтобы портянок не носить, загнул и — в сапог.

— То шофер, а то музыкант.

— Какая разница! Мне как шестнадцать стукнет, я сразу в автоклуб иду, я же не собираюсь быть просто музыкантом.

— Ну, хорошо, хорошо! А пока беги переоденься.

— Леня пришел? — спохватился Антон.

— Спит.

— Успел он поставить закладушку?

— Успел. Но зря ходил. Какой-то рабочий его опередил. Тоже пешком пришел.

— Это Иван! — радостно выкрикнул Антон. — Вот молодчина Иван! Вот здорово!.. А еще было бы лучше, если бы я пошел, а не Леня.

Через десять минут, запасшись хлебом и набив карманы сырой картошкой, ребята вышли со двора.

— Дядя Антон, а ты куда? — окликнула Света, высовываясь из окна.

— Далеко. — Антон махнул ей рукой.

— За ягодой?

— Почти.

— Меня возьмите.

— Волки съедят. Беги лучше к дяде Лене. Он скоро проснется и тебе фокус покажет.

Туман давно разошелся, но из балки продолжало тянуть прохладой. Приятели двигались вместе с тенью облака, в его размытом крае, потом свернули, а тень поползла дальше, зацепив боком катушку из-под кабеля, которая стояла поодаль от дороги, прислоненная к большому камню.

Хоть неизменным ориентиром оставалась «Коза отпущения», но ребята время от времени меняли маршрут к своему полигону, чтобы не образовалась тропа.

Ночной дождь насквозь пропитал лес влагой. Кусты затаив дыхание ждали неосторожных движений, чтобы, вздрогнув, осыпать тяжелые, словно дробь, капли и облегченно распрямиться. Деревья, в которых, как на ситах, осел туман, стекленели замершими водопадами, и эти водопады срывались, кажется, от одного только взгляда. И точно вздохи разносились по лесу, да тут и там в дымных солнечных лучах вспыхивали куцые радуги.

Антон сперва оберегался, увертывался от ветвей, подныривал под них, ойкал, когда за шиворот низвергался вдруг холодный душ, но вскоре вымок, как и Салабон, плюнул на всякую опаску и попер по-медвежьи напролом, изредка лишь покрякивая, когда уж слишком ощутимо окатывало. Тилинькали вокруг невидимые пичуги. Мошка, отяжеленная сыростью, еще дремала во мхах и под листьями.

«Птерикс» стоял под черным толевым колпаком, похожим на буденовку, и выглядел забавно — как мальчонка, нахлобучивший эту дедовскую буденовку по самые ноздри, ничего не видящий из-под нее. Так и казалось, что вертик каким-то чудом трепыхнется и сдвинет колпак на затылок, и, чего доброго, из-под черных полей блеснут озорные диковатые глаза.