Когда Антон выбежал из цеха, Салабон уже несся в лунном свете к камнедробильному заводу, чей громадный силуэт, отбрасывая не менее громадную тень, возвышался метрах в семидесяти от опалубочного. Поняв, что Гошка засек преступника и что одному ему с ним не справиться, Антон схватил с земли первую попавшуюся палку и помчался следом, спотыкаясь и распинывая щепки и гальку. Врезавшись в тень и ослепленный ею, он налетел на замершего Салабона, ойкнул и спросил испуганным шепотом:

— Что?

— Здесь он!

— Ты видел?

— Здесь, собака!.. Слышал — что-то звякнуло, железяка. Он туда шмыгнул… Вон дверь! Пошли!

— А он нас это… железякой-то не долбанет?

Рабочие, выскакивая из цеха, тыкались в разные стороны, возвращались, суетились возле ворот, спрашивая друг у друга, кого ловить, но поскольку никто ничего не знал, все остановились, ожидая, не раздастся ли откуда-нибудь шум или крик.

Ребята очутились в кромешной темноте. Сунувшись туда-сюда и стукнувшись обо что-то головой, Салабон напал на лестницу.

— Тамтам, сюда!.. Не треснись!.. Он здесь! Думает, что пронесло! Накося, выкуси!.. Из-за него меня два месяца мордовали!.. Всюду галдели, что я спер инструменты!

В адской темноте, ощупью, они взбирались все выше и выше. Лестница уже сделала несколько поворотов, а они все поднимались. Чернота дышала ржавым холодом. Сперва Гошка сыпал в темноту угрозы и проклятья, потом замолчал и слышалось только шорканье подошв по ступеням. Антон вдруг почувствовал опасную бесцельность этого восхождения и прошептал:

— Его, по-моему, тут нет.

— Тут он!.. Затырился, как крот. Мы могли и мимо пройти. Фонарь бы! — проворчал Салабон.

По инерции ребята одолели еще один марш.

— Ладно, — сказал Гошка, останавливаясь. — Как бы нам не загреметь без фонаря — завод еще не достроен… Эй ты, хлюст! Можешь не радоваться! Мы тебя из самой дробилки вытянем! — прокричал он во все горло, и мертвенный гул прокатился по неведомым отсекам.

Спустились быстро, но в дверях неожиданно столкнулись с человеком. Салабон, пихнув Антона, отпрыгнул и поднял дубинку.

— Свои! — раздался голос Леонида.

— A-а, это вы, — облегченно произнес Гошка.

— Кого ловите?.. Везде паника!

— Его! — ответил Салабон. — Этого шакала!.. Темно, но он здесь, собака, я чую.

— Ладно, успокойтесь и бросьте палицы… Может, он и был, да теперь нету — у завода десять дыр. — Леонид пропустил ребят вперед и повел их, подталкивая в спины, как арестованных, к цеху, возле которого толпился народ.

На ребят сразу же накинулись с вопросами, но Салабон важно прошел в цех, к верстаку, и только там рассказал, как все произошло, и показал даже березовый кол, на белой коре которого кроваво отпечаталась ладонь.

Рабочие зашумели.

— Серьезно, брат.

— Так из наших кто или нет?

— Не знаю, — ответил Гошка.

— Ну, если отметину на лбу оставили, то найти — плевое дело, — заверил кто-то. — За ночь-то не затянется.

— Надо только в табельной предупредить.

— Ну, слава богу, реабилитировали нашего Георгия, — сказал один арматурщик с очками на лбу, как у мотоциклиста. — А то вроде как всему цеху неудобно было. С тебя бутылка, Гошка.

— Что бутылка — ведро! — заявил сам Салабон радостно. Это ему было по душе, когда рабочий люд вокруг улыбался. — Жаль, что ушел… А плотников я сегодня нарочно дождусь, чтобы морды им начистить.

Гошка, Антон, Леонид и еще несколько человек полезли на чердак. При свете спичек они увидели разгребенный шлак, выломанные куски сухой штукатурки и небольшую темную дыру, через которую жулик хотел забраться в каптерку, где хранились плотницкие инструменты.

Жутью пахнуло на Антона из этого черного отверстия. Он вдруг представил того парня, сидящего возле дыры. Вот он прислушивается, отламывает с хрустом кусок штукатурки и опять прислушивается. Он знает, что его могут обнаружить, поймать, может быть, он даже боится, но преступный дух понуждает: давай, давай! Он отламывает еще кусок, и тут в цехе раздается чей-то голос — это Салабон ругнулся, поскользнувшись. А дальше — разговор о повернутой вертушке. И вот уже люди догадываются, что на чердаке вор, и приближаются… Ужасное должно быть состояние! Антон страшился, удивлялся и не понимал воровскую натуру. «Ну надо же!» — думал он, осторожно спускаясь по искалеченной лестнице.

Рабочие уже разбрелись по цеху. У каждого был тут свой закуток, свое место, где он, наскоро перекусив, заваливался спать. Одни укладывались, как придется, не мудрствуя, другие для удобства подстраивали доски и чурочки, и не было ночи, когда бы в тишине этого обеденно-мертвого сна кто-нибудь не падал, бормоча ругательства, однако тут же засыпал вновь, не печась более о комфорте.

— Ну что, Гош, — негромко сказал Леонид, коснувшись плеча Салабона. — Прости и меня за всякое такое…