Шагнув к окну, чуть отодвинул штору. Второй этаж, внизу парковка. В номере ни телефона, ни часов. Стены голы, ящики комода пусты. В тумбочке Гидеоновская Библия. Телевизионный провод почти под корень обрезан — лишь хвостик в четверть дюйма. В платяном шкафу ни одной вешалки. Вновь подкатила тошнота. Пфефферкорн метнулся в туалет. Рухнув на колени, исторг едкую оранжевую струю. Потом, весь в знобкой испарине, откинулся к стене и, всхлипывая, обхватил себя руками.

Зазвонил унитаз.

Пфефферкорн открыл глаза.

Звонок — набившая оскомину мелодия из тринадцати нот. Гулкий отзвук в сливном бачке придавал ей зловещий оттенок.

Проснись, сказал себе Пфефферкорн. Прекрати этот кошмар.

Ничто не изменилось.

Ну, просыпайся.

Унитаз бесперебойно звонил.

Пфефферкорн себя ущипнул. Стало больно.

Звонок смолк.

— То-то, — сказал Пфефферкорн.

Все-таки маленькая победа.

Унитаз вновь зазвонил.

Пфефферкорн отлепил телефон, скотчем прикрепленный к крышке бачка. Абонент высветился как ЛЮБОПЫТНО, КТО? Было страшно ответить, но еще страшнее — не отвечать.

— Алло, — отозвался Пфефферкорн.

— Извините, что пришлось вот так вот, — сказал мужской голос. — Но вы же понимаете.

Понимаете — что? Пфефферкорн ни черта не понимал.

— Кто вы? — заорал он. — Что происходит?

— Это не телефонный разговор. Немедленно уходите.

— Никуда я не пойду.

— Хотите жить — пойдете.

— Нечего угрожать, черт возьми!

— Никто не угрожает. Если б хотели с вами что-нибудь сделать, давно бы сделали.

— И что, я должен почувствовать облегчение?

— Речь не о ваших чувствах, — сказала трубка. — Все гораздо серьезнее.

— Что — все?

— Скоро узнаете. А сейчас уходите.

— Я же голый.

— Гляньте вверх.

Пфефферкорн глянул. Потолок состоял из пенопластовых квадратов со стороной в два фута.

— Там все, что нужно.

Пфефферкорн встал на унитаз и сдвинул одну плитку. На голову ему вывалился пластиковый пакет. Там были белые кроссовки, завернутые в новые хаки. Из одной кроссовки торчала скатанная пара белых носков, из другой — белые трусы. Завершала наряд черная рубашка поло. Пфефферкорн приложил ее к себе. Длинная, до колен.

Пфефферкорн поднес к уху телефон, из которого все еще слышался голос:

— …завоюет приз на показе мод, но сойдет.

— Алло.

— Готовы?

Пфефферкорн натянул трусы.

— Сейчас, быстрее не могу.

— В тумбочке лежит Библия. К сто двадцать восьмой странице прилеплены три четвертака.

Сунув одну ногу в штанину, Пфефферкорн подскакал к тумбочке. Он досадовал, что проглядел четвертаки. Стараясь не порвать тонкую бумагу, отлепил монеты. Открылась строка из «Евангелия от Иоанна», 8:32: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными».

— Через минуту выйдите из номера, — сказал голос. — Пока рано. В холле слева увидите торговый автомат. Купите банку виноградной содовой. Ясно? Когда я отключусь, ваш телефон перестанет работать. Перед уходом бросьте его в бачок.

— Но… — сказал Пфефферкорн.

В трубке мертвая тишина.

Голос велел идти налево, но Пфефферкорн свернул вправо к лестнице и спустился на первый этаж, надеясь отыскать телефон. В окошке администратора что-то шевельнулось. Пфефферкорн не стал заглядывать к портье, который мог быть в сговоре с похитителями. Он пересек парковку и огляделся.

Мотель стоял на обочине шоссе, бежавшего через пустыню. Выжженная солнцем земля миловалась с вылинявшим небом. Похоже, какой-то из юго-западных штатов. Пешедралом идти немыслимо, надо тормознуть попутку. Но шоссе будто вымерло. Выбор невелик: искать помощи у портье либо подчиниться указаниям загадочного незнакомца.

Пфефферкорн вернулся в мотель. Над дверью конторы звякнул колокольчик. Настенные часы показывали без трех семь. Маленький телевизор смутно транслировал утренние новости. Двое лощеных ведущих балаболили об авиакатастрофе.

Из служебной комнаты появился тучный парень:

— Что вам угодно?

Его равнодушие позволило сделать вывод, что он знать не знает о похищении. Это обнадежило и одновременно удручило. С одной стороны, можно говорить свободно, не опасаясь всполошить таинственного абонента, но с другой — что ни скажи, покажется бредом.