— Я ревную, — сказал он.

— Взгляни иначе: для нее ты настолько прекрасен, что, отчаявшись найти твое подобие, она выбирает кого-то совершенно непохожего.

— Интересный подход.

— Стараюсь, — сказала Карлотта. — Когда свадьба?

— Еще не решили.

— Да уж, современная мода. Обручатся, а со свадьбой дотянут, когда уж поздно рожать детей. В наше время было иначе. Всем не терпелось пожениться.

— Было невтерпеж потрахаться.

— Прекрати. Тебя послушать, мы жили в пятнадцатом веке.

— Нет, что ли?

— Артур, ты и впрямь ужасный брюзга. —Карлотта показала на неприметную тропку под окном, скрывавшуюся в буйной зелени: — Дорожка к рабочему домику Билла.

Пфефферкорн кивнул.

— Хочешь взглянуть? — спросила она.

— Если угодно показать.

— Угодно. И он бы хотел, чтоб ты к нему зашел.

Следом за Боткином, погнавшимся за стрекозой, они шли рощицей, тревожа папоротник и низко свисавшие ползучие стебли. Стало сумрачно. Будто шагаем в преисподнюю, подумал Пфефферкорн. Обогнули мшистый валун и вышли на опушку, испятнанную одуванчиками и дикой морковью. Колотя хвостом, пес поджидал их возле приземистого деревянного сарая.

— Вуаля, — сказала Карлотта.

Пфефферкорн оглядел строение:

— Смахивает на хлев.

— Он и был.

— Ничего себе.

— Прежний хозяин был этакий фермер-аристократ. Разводил элитных коз.

Пфефферкорн фыркнул.

— Не смейся, — сказала Карлотта. — Хорошие особи шли по пятьдесят тысяч и больше.

— За козу?

— Тут бедняки не селятся. Помнишь такую фиговину на колпачке авторучки? Ну, чтоб зацеплять? Это он изобрел.

— Мой будущий зять обалдеет.

— Биллу здесь нравилось. Он называл это своим убежищем. «От чего?» — спрашивала я. Он не говорил.

— Наверное, не в буквальном смысле, — сказал Пфефферкорн. — Ты ж его знаешь.

— Знаю, уж поверь. — Карлотта озорно улыбнулась. — Иногда кажется, будто я слышу запах. Козлятины.

Пфефферкорн потянул носом, но ничего не учуял.

— Ладно, — сказала она. — Давай посмотрим, где творилось волшебство.

Рабочий домик больше всего поразил своей скромностью. Лишь десятую часть сарая выгородили и довольно скудно меблировали под кабинет. Невероятно, что в столь убогой обстановке создавалось несметное богатство, которое Пфефферкорн только что видел. На колченогом столе покоились электрическая пишущая машинка, стакан с ручками и аккуратная стопка рукописи. Пфефферкорн поежился, увидев знакомую расстановку.

За тридцать с лишним лет картина рабочего места почти не изменилась. Кресло, которое определенно часто служило кроватью. Низенький стеллаж, уставленный творениями Билла. Над столом обрамленная фотография Карлотты — строгий портрет, сделанный лет пятнадцать назад. Под ним снимок Билла, послуживший основой для пригласительной открытки и изображения на панихиде. Оригинал был снят на яхтенной пристани. Билл в капитанской фуражке стоял на заваленном канатами пирсе и беспечно ухмылялся, за ним садилось солнце, подпалившее океанскую кромку.

Так и не отыскав хозяйских ног, опечаленный пес улегся под столом.

— А ведь я чуть не отправилась с ним, — сказала Карлотта.

Пфефферкорн посмотрел на нее.

— Ну, в тот день. В последнюю минуту передумала.

— Слава богу.

— Думаешь? Только пойми правильно. Я вовсе не рассчитываю, что мы оба оказались бы в раю и вальсировали на рыхлом облаке… Но… чувствую себя виноватой. — Она показала на рукопись: — Это новая книга.

Увесистая пачка, листов в пятьсот, а то и больше. Пфефферкорн смахнул пыль с титульной страницы.

Можно как угодно относиться к автору, но сердце сжалось от вида навеки незаконченной работы.

— Что с ней будет? — спросил Пфефферкорн.

— Если честно, еще не думала. Во всех заботах это казалось неважным. — Карлотта потерла щеку. — Наверное, рано или поздно придется сжечь.

Пфефферкорн смотрел недоуменно.