— Знаю, знаю, — сказала она. — Грандиозные семидесятые годы девятнадцатого века. Бессмыслица — в компьютерную эру. Ты не поверишь, все свои черновики он печатал на «Оливетти». Это единственный экземпляр.

Пфефферкорн не отводил взгляд.

— Что? — спросила Карлотта.

— Ты хочешь ее уничтожить?

— Есть другие предложения?

— Наверняка издатель за нее ухватится.

— Не сомневаюсь, но Билл этого не одобрил бы. Он терпеть не мог, если кто-нибудь читал незавершенную вещь. Даже я, кстати. Поначалу я высказывала свое мнение о его работах, но это не укрепляло наше супружество.

Повисло молчание.

— Думаешь, меня тянет это прочесть? — сказала Карлотта.

— Тянет?

— Ничуть. Все равно что его слушать. Боюсь, не выдержу.

Пфефферкорн кивнул.

— Если б уговорили тебя приехать раньше, — сказала она. — Твое одобрение было для него все.

Пфефферкорн виновато разглядывал пол.

— Это правда. — Карлотта подошла к стеллажу. — Посмотри.

В полное собрание сочинений Билла затесалась единственная книга другого автора. Роман Пфефферкорна.

Пфефферкорн растрогался.

— По сути, — сказала Карлотта, — ты сделал из него писателя.

— Давай не увлекаться.

— Нет, правда. Так сказать, его раскрыл.

— Рано или поздно он бы и сам раскрылся.

— Не скромничай. Он тебя боготворил.

— Ну что ты, ей-богу. Не надо.

— А ты не знал, что ли?

Пфефферкорн промолчал.

— Хорошо помню один случай, — сказала Карлотта. — Было это лет пять-шесть назад. Только что вышла его новая книга, которая тотчас стала первой в списке бестселлеров. Билл уехал на читки. Знаешь, он любил эти поездки. Нужды в них не было, но ему нравилось общаться с читателями… И вот, значит, из нью-йоркского отеля он мне позвонил. Было около полуночи, а там — часа три, наверное. Я сразу поняла, что он вдрызг пьяный. Карлотта, говорит, ты меня любишь? «Конечно, Билл. И всегда любила». — «Приятно слышать. Я тоже тебя люблю». — «Спасибо, милый. Давай баиньки, а?» — «Не могу спать». — «Почему?» — «Думаю об Артуре». — «А что с ним?» — «Читаю его книгу». — «У него вышла новая книга?» — «Нет, первый роман. Взял с собой. Перечитываю. Изумительная книга». — «Да, очень хорошая». — «Нет. Изумительная». —«Ладно, изумительная». — «Хочешь, кое-что скажу?» — «Скажи, дорогой». — «Никому этого не говорил». — «Слушаю тебя, милый». — «Очень трудно об этом говорить». — «Ничего, Билл. Я все равно тебя люблю». — «Ну вот. Сейчас скажу. Готова?» — «Готова». — «Ну вот. Вот. Знаешь, сколько у меня денег?» — «Примерно». — «Как грязи, вот сколько. Но жизнью тебе клянусь, я отдал бы все до последнего цента, лишь бы писать, как он».

Наступило молчание.

— Напрасно ты рассказала, — проговорил Пфефферкорн.

— Не сердись, пожалуйста. Я только хочу, чтобы ты знал, как много для него значил.

— Я не сержусь.

Свет на стене сместился. Время пролетело незаметно.

— Мне пора, — сказал Пфефферкорн.

Вернулись в дом. Карлотта велела подогнать прокатную машину. Пфефферкорн поблагодарил Карлотту, чмокнул ее в щеку и пригнулся, садясь в автомобиль.

— Артур…

Пфефферкорн замер, согнутый пополам. С порога наблюдал Боткин.

— А нельзя, скажем, поменять билет? — Карлотта улыбнулась. — Ночные рейсы так изматывают. Лучше хорошенько выспаться и полететь завтра утром. Когда еще выберешься в Калифорнию? Ведь мы даже не поговорили.

— У меня занятия.

— Скажешь, нездоровилось.

— Карлотта…

— Что будет-то? Оставят без обеда, что ли?

— Дело не в том, — ответил он. — У меня студенты.

Карлотта не отводила взгляд.

— Надо сделать пару звонков, — сказал Пфефферкорн.

Ужинали в итальянском ресторане, где официанты называли Карлотту по имени. Под превосходную еду даже малопьющий Пфефферкорн легко осилил полбутылки «кьянти».

— Скажи-ка, почему ты сменила фамилию? — спросил он.

— То есть после замужества?

— Нет, вместе с Биллом.

— Не хотелось различаться. А кем бы ты предпочел быть, де Валле или Ковальчиком?

— Логично.

— Знаешь, Билл переживал. Его агент заставил.

— Сейвори?

— Дескать, Ковальчик — нечто непроизносимое.

— И слишком инородное.

— Угу. Видно, Билл не вполне осознавал последствия своего переименования. Знаешь, он даже не предполагал, что книга превратится в серию бестселлеров. Наверное, думал, что через какое-то время опять станет Биллом Ковальчиком, ан не тут-то было.

— Помнится, рассказы, которые он показывал, не имели никакого отношения к этой муре в стиле «кошки-мышки». Нет, чуть ли не авангардизм.

Она кивнула.

— Поэтому его первая книга меня удивила.

— Меня тоже, — сказала Карлотта. — Но, если честно, мне было плевать. Не смотри так. Теперь его книги мне нравятся. Но тогда я триллеры не читала. И сейчас не читаю, только Билловы.

— А что читаешь?

— Да всякую всячину. Чтиво про писаных красавцев в килтах и бледных дев, что трижды в час шлепаются в обморок, про влагу чресел, трепет членов и прочее.

Пфефферкорн рассмеялся.