— Марковича называют уксусным фабрикантом. И он, по своей скромности, принимает это наименование. На самом же деле профессия, призвание, жизнь Марковича — это борьба за всемирное признание венгерского вина и венгерской лошади. Маркович производит вино, венгерское вино, которое любит и которым восхищается весь мир! И Маркович торгует лошадьми, венгерскими лошадьми! Венгерская лошадь вписала золотыми буквами свое имя в мировую историю. Ведь на венгерских лошадях наши предки пришли из Азии через Верецкский проход на нашу теперешнюю прекрасную родину. На венгерских лошадях, пробудив всюду страх и вызвав восхищение, они обшарили Германию, Швейцарию, Северную Италию! На венгерских лошадях прогнали славные бойцы берегца Ракоци наймитов императора.

О самом пожаре Кёрёши почти не говорил.

— Я обидел бы присяжных, если бы хоть на минуту допустил, что они не сумеют отличить виновника от жертвы.

Публика, снова допущенная в зал суда, наградила Кёрёши громкими аплодисментами.

Адвокат Кенез был далеко не таким хорошим оратором, как защитник Марковича.

— Это не первый случай в Венгрии, — сказал он, — когда за преступление богатых к ответственности привлекают бедняков.

Этим заявлением он вызвал к себе всеобщую антипатию, дальнейшими же своими словами возбудил прямо- таки ненависть.

Гугу он назвал «трагикомической жертвой капиталистической системы».

— Господин прокурор знаком с социалистическими учениями, по-видимому, только из юмористических журналов. Так что ему можно простить, что он называет социалистов поджигателями.

За эти выражения Кицбюхлер призвал Кенеза к порядку.

— Если бы Асталош поджигал дома всех тех, кто с ним поступил подло и несправедливо, половина Берегского комитата была бы в пламени!

Публика уже не скрывала своей антипатии.

Но Кенез не считался с публикой.

— Народ Берегского комитата когда-нибудь будет гордиться Кальманом Асталошем, — сказал он повышенным голосом, — как теперь он по праву гордится великим Тамашем Эсе!

Как ни старался председатель Кицбюхлер оградить Кенеза от враждебных реплик публики, ему это не удавалось.

Маркович не использовал своего права на последнее слово.

Асталош, который был явно болен и во время процесса сильно кашлял, сказал только несколько слов:

— Я знаю берегских господ с детства. Никогда я от них ничего другого не ждал. Но рано вам радоваться, господа, рано!

Было уже темно, когда присяжные удалились в совещательную комнату.

Их совещание продолжалось полтора часа.

Незадолго до полуночи фабрикант Кохут огласил решение.

— Заявляю по чести и совести, что по уголовному делу Давида Марковича, Кальмана Асталоша и Ивана Облока, он же Гугу, берегсасские присяжные, на основе материала судебного следствия, свободно от всякого внешнего влияния и в поисках одной только правды, вынесли следующее решение:

Кенез вскочил.

— Высокий королевский суд! — крикнул он. — В решении присяжных имеется грубое противоречие. Если Гугу не виновен, если он не совершил поджога, то Асталош тоже не может быть виновен…

Через четверть часа председатель Кицбюхлер объявил приговор.

Марковича и Гугу суд признал в предъявленном им обвинении оправданными.

Кальмана Асталоша суд признал виновным в поджоге и приговорил к семи годам тюремного заключения с лишением прав на десять лет.

Публика встретила приговор аплодисментами.

Через два дня после освобождения Марковича бургомистр Турновский устроил ужин в честь уксусного фабриканта, На ужине тост за Марковича провозгласил начальник полиции Пал Шимон.

Гугу, которого Маркович уволил, переселился к дяде Фэчке.

При перевозке в иллавайскую тюрьму у Кальмана Асталоша началось сильное кровохарканье. Сопровождавшие его жандармы доставили в тюрьму труп вверенного им осужденного.

Когда в Берегсасе было получено известие о смерти Асталоша, рабочие кирпичного завода объявили трехминутную забастовку. Рабочие сойвинского завода почтили память Асталоша, прекратив работу на пять минут.

Шахтеры соляных копей с Слатине — в сотне метров под землей — с опущенными к ногам кирками выслушали речь Яноша Фоти, посвященную памяти Кальмана Асталоша.

В день освобождения Марковича моя мать уехала в Будапешт на похороны испанской бабушки. Все наследство после бабушки досталось матери. Оно состояло из тридцати семи испанских платьев.

А между тем к этому времени нам как раз было бы очень кстати какое-нибудь более ощутимое наследство. Отец уже совсем обеднел.