У Алексея сегодня действительно был счастливый день. После Минск-Мазовецка казалось, что все его забыли, несколько недель ни от кого ни одной весточки, а вот здесь, в Яблонно-Легионово, куда передислоцировались после боев за Прагу, сразу такая пачка… Соблюдая расписание, не укоротил занятий ни на минуту, хотя хотелось, ой, как хотелось! Закончив беседу, пошел не в штаб, а выбрал укромное местечко на песчаном пригреве, под сосной, стал читать письма. Не все развеселили. Мамраимов писал из госпиталя. Лежал в Уфе. Письмо, вопреки обычным шутливым присказкам, грустное. Под Брестом попал под огневой налет, оторвало кисть правой руки, пробовал писать левой. «Что из этого получается, Алеша? Тренируюсь, чтобы расписываться в ведомостях собеса!» Вот кого надо было сейчас подбодрить. Валя сообщала, что теперь уже точно известно — в планы «Гипрогора» на будущий год включено восстановление городов Донбасса. «А вдруг мы приедем туда одновременно?» Отец, как всегда, коротко: «Жив, здоров, погоняю свою савраску». Так он называл маленький бестендерный паровозик, очевидно, единственный пока в рудничном депо.

Развернув треугольник Василия, Алексей на этот раз не увидел в нем ни одного вычерка, которыми прежде так пестрели письма брата. Словно вырванный из командирской тетради, листок бумаги передали оказией, минуя тех аккуратненько обмундированных, необщительных девиц, стайку которых он однажды встретил, будучи в армейских тылах. Алексей жадно зацепился взглядом за те подтверждающие строки, каких он ждал от брата: этот городишко ему знаком, даже купался как-то в пруду у костела… Полчаса езды до перекрестка, где стоит изваяние Мадонны…

Алексей ошалел от радости. Значит, они и в самом деле рядом. Могли увидеться еще месяц назад. За это время Минск-Мазовецк отдалился, однако не настолько уж далеко… Придется отпрашиваться у начальства повыше. Фещук своей властью отпустить не решится.

Но на другой день Алексей получил такое разрешение при самых неожиданных обстоятельствах.

Его вызвали в политотдел корпуса.

— Что-то мне это не нравится, Алексей, — нахмурился, провожая, Фещук. — Прежде отпускал тебя с легкой душой, а сейчас туда приехал новый начальник политотдела, а от нового начальства ждать можно всего.

— Возможно, знакомится с политсоставом?

— Мог бы познакомиться и на месте… Тут что-то другое…

Беспокойство комбата оказалось обоснованным.

Штаб корпуса, в состав которого они вошли перед началом летнего наступления, находился сейчас в Надме, недалеко от Воломина. На пересекавшей приречные дюны песчаной дороге попутчик всегда был желанной рабочей силой даже для броневичков, в каких разъезжали офицеры связи. С одним из них Алексей добрался до Надмы, где в полуразрушенных постройках кирпичного завода разместился штаб. Фамилия подполковника Тодорова, который его вызывал, не говорила Алексею ничего. Корпусного начальства он не знал. И естественным было его удивление и некое облегчение, когда Тодоровым оказался тот самый политотделец, который когда-то проверял батальон у Новосиля. За полтора года он словно пожелтел лицом еще больше, в гладко зачесанных волосах сильнее пробилась седина, ленточка «за ранение» и подполковничьи погоны — тогда он был майором — тоже свидетельствовали, что и для него время не стояло на месте.

— Мы, кажется, знакомы?

— Так точно, товарищ подполковник… если не забыли Верхних Хуторов…

— И то, как вы мед тогда хотели зажать?..

— Отдали медсанбату, товарищ подполковник, как было приказано.

— А в Яблонно-Легионово ничем не обзавелись?

— Польша, товарищ подполковник… не своя земля…

Знал, давно знал Алексей, что, чем мягче, покладистее ведет разговор вызвавшее начальство, тем больших сюрпризов можно от него ждать. И вот он!

— Засиделись вы в батальоне, товарищ Осташко… Что ж так, а?

Алексей пожал плечами. Потом спохватился, что Тодоров может подумать, будто он, Алексей, с ним согласен и тоже этим огорчен.

— Для политработников это даже неплохо, товарищ подполковник. Знаешь людей, люди знают тебя…

Тодоров помолчал, отделяя паузой мягкое начало разговора от той его деловой части, где он вправе приказывать.

— Так вот, товарищ Осташко, намерены послать вас заместителем к Каретникову. Он остается командиром полка. Политотдел дивизии рекомендует замполитом вас. Да и нам кого-либо другого искать незачем… А Каретников сам из нашего теста. С таким командиром сработаетесь легко… Ну, как?

Тодоров ногтем распечатал пачку «Казбека», протянул Алексею.

Он, выгадывая лишние минуты для размышления, завозился с папиросой: разминал табак, крутил, изламывал поудобнее мундштук. Почувствовал сам, что нервные движения пальцев выдают волнение. Еще несколько секунд выгадал, прикуривая. Хотелось сразу и просто сказать «нет», если бы достаточно было такого односложного ответа. А что добавить к нему, как объяснить? После роты пришел в батальон с робостью, но ведь свыкся, потянул! Эх, не в этом, пожалуй, и загвоздка. Тогда из Старого Подгурья и Кащубы конца войны еще было не разглядеть. Только ее первые перевалы… Какую бы ношу ни взвалили на плечи — помалкивай, тащи, не перебирай, не перекладывай на другого. А сейчас? Хотя будет нелегко, а все же близка, близка победа! И дойти бы до нее, коль улыбнется судьба, с теми, с кем за полтора года сроднился на всю жизнь…

— Товарищ подполковник, очень прошу оставить меня в батальоне!..

Тодоров, видимо уже и раньше заметивший колебания Осташко, нахмурился.

— Как вас понять, товарищ капитан? Отказываетесь расти?

Он выделил, подчеркнул его звание, то, в котором Алексей ходил и под Новосилем, когда и для самого Тодорова брезжили где-то впереди ставшие теперь реальностью подполковничьи звездочки.

— Товарищ подполковник, я ведь политработник ускоренный, военного образца.