Василий придвинулся к Алексею, положил руку на его плечо и, по-ребячески просительно заглядывая в его глаза, воскликнул:

— А скоро вернемся, Алеша, а? Как по-твоему?

— Тебе сверху видней…

— Ну, вверху-то мы сейчас хозяева… Крылышки правильные… Над Берлином я еще, понятно, не был, а до Одера долетал… Теперь не то, что на Дону, да и под Орлом еще прижимали нас… Два раза пришлось с парашютом выбрасываться… Счастье, что к своим… Так что сверху можно и ошибиться… Я тебя про общее наше положение спрашиваю…

— Скоро, раз мы здесь с тобой встретились…

— Да, встретились, ведь я два года, как и ты, ничего о своих не знал. Да хоть и сейчас… Светланку я так еще не видел…

Василий, не договорив, вскочил: в дальнем углу поля взлетела и плавно стала опадать малиновая ракета.

— Ты смотри мне, Алешка, не вздумай уйти, — выкрикнул Василий на бегу. — Жди тут… Я быстро…

Он пообещал это так, будто его вызывали в штаб или к телефону, а не на старт. Вцепился в край борта, подтянулся, прыгнул на сиденье. Торопливо надел шлемофон и погрозил Алексею кулаком: не подведи, мол, жди!..

Высоко в небе, направляясь в сторону Вислы, шли наши бомбардировщики. Поднявшиеся с аэродрома истребители прикрытия то появлялись, то исчезали в просветах меж облаками, то вываливались оттуда, оберегающе пристраивались справа и слева от бомбардировщиков — верткие, юркие, в прихотливых виражах подставляющие солнцу плоскости крыльев. В металлический низкий гул отяжеленных бомбовым грузом пикировщиков теперь вплелось дружелюбное удовлетворенное урчание. Алексей, вначале было следивший за самолетом Василия, уже не мог отличить его от других. В первые четверть часа он со всей внушенной ему братом уверенностью в скором его возвращении не допускал и в мыслях ничего, что могло затенить, омрачить этот день. Судьба не может, не должна быть настолько слепой, чтобы нанести сегодня какой-либо жестокий удар! Завтра, послезавтра может случиться все что угодно и с ним, и с Василием, но только не сегодня… Сегодня они встретятся. Однако в следующие четверть часа Алексей с нарастающей тревогой уже не отрывал глаз от горизонта и до режущей боли в них всматривался, ожидая, что вот-вот зарябят в небе черные крапинки. Напрасно. Встревожился еще больше, когда из-за домика штаба выехала и помчалась к шоссе крытая зеленая машина с красным крестом на борту. Но в это время издалека донесся и стал шириться в поднебесье знакомый и желанный гул. Самолеты возвращались совсем не с той стороны, откуда их ждал Алексей, не с Варшавы, а откуда-то с юга, видимо уже в воздухе изменив и уточнив объекты бомбежки.

Облегченные бомбардировщики качнули над аэродромом крыльями и полетели дальше, домой. Один за другим стали заходить на посадку истребители. Все или не все? Одна из машин, сверкая лопастями бешено вращавшегося пропеллера, приблизилась к Алексею, развернулась. За стеклом колпака — Василий…

— Дождался? — проговорил он, шаткой походкой подходя к Алексею и отирая рукавом лицо.

Василий не хотел, чтобы брат заметил его изнеможение, но выдавали покрасневшие от чрезмерного напряжения глаза, пятна на лице и губы — прикушенные, наверное, в секунды навалившейся на тело перегрузки. Он заставил себя улыбнуться:

— Огрызаются, сволочи! Ведомого чуть не потерял, тезку своего. Подбили. Но молодец, все-таки дотянул до своих… сел около Рембертува…

— Так вы что, на Варшаву летали?

— Нет, там сейчас нам делать нечего, одни камни… Чем могли, старались помочь… Ну да сам знаешь, что с Варшавой произошло… Сейчас бомбили западней… Эх, Алешка, вот теперь только и выпить нам… Дай чуток отдышусь… Ты, я думаю, не спешишь? Сам себе хозяин?

— Ну, положим, хозяев надо мной полно, — сказал Алексей, посмотрев на часы. — Да по такой причине и прогул позволителен.

Они расположились у одного из стожков, стоявших за чертой аэродрома. Авиационный замполит верно сказал, что летчики не нищие. Василий принес из землянки флягу спирта, шпиг, несколько луковиц, консервы; ни к чему была плитка шоколада, но он положил на разостланную под стожком плащ-палатку и ее как свидетельство житейского благополучия и изобилия.

— А что у тебя получилось с Зиной, Алешка? Я ведь так и не знаю… — спросил Василий, после того как они уже выпили и показалось, что можно коснуться этой щекотливой темы.

Алексей насупился:

— Ох, не хочется о ней и говорить…

— А ведь она была как будто неглупая… Голова неплохо работала.

— Что с того, коль не в ту сторону, — обронил Алексей и взмолился: — Давай, Вася, о другом.

— О другом или о другой?

— Да уж монахом оставаться не собираюсь…

Алексей рассказал брату о Вале.

— Что ж, думаю, что это настоящее… — заключил, выслушав, Василий. — Эх, и закатим свадьбу!.. Зашумит наша Первомайская… Кстати, Алеша, я так и не понял, почему батько оказался в другой хате, чем ему наша не понравилась?..

— Сейчас вернулся, а тогда выжили его оттуда, попросту выгнали…

— Кто посмел? При немцах, что ли?

— Нашлась сволочь из своих… Серебрянский, сосед… Ты его должен помнить…

— Федька?

— Да, полицаем служил, потом к власовцам ушел…

— Ну не жить ему на белом свете… такому гаду… На свой народ замахнуться!..

Лицо Василия потемнело, меж бровями взбугрились и сдвинулись жесткие складки. А перед глазами Алексея встала жаркая, перекопанная траншеями степь под Орлом, курган, Серебрянский… Вдвойне ненавистная на его плечах серо-зеленая куртка… Судорожно дергающееся плечо… Рассказать Василию или не рассказать? Сдержался. Человеческое сердце порой выносит такой приговор, при котором бледнеют, оказываются лишними слова…