— тенщина? Мне? Когда угодно, — улыбнулся Дубровин и заметил, как вспыхнуло лицо Даши.

Тогда он решил немного поиграть. У него было что скрывать, но он считал этот эпизод в своей биографии настолько незначительным, что быстро задвинул его в самые дальние уголки памяти. И тут Даша со своим странным вопросом и пытливыми глазами. Нет, никто ничего не знает, а если что-то и просочилось, никто не поверит словам обиженной танцовщицы. Она ушла потому, что он позволил себе только один раз быть слабым. Потом Дубровин ясно дал ей понять, что она для него существует только как солистка танцевального шоу. Дубровин запомнил ее полный ненависти взгляд и угрозу растоптать его брак, но он ответил ей так, что, казалось, отбил охоту снова показываться на его горизонте.

— У меня работает добрый десяток девушек, мечтающих обратить на себя мое внимание, — устало произнес Стас, глядя Даше в глаза. — Они ведут себя не всегда корректно, так что ты должна быть готова к этому.

— К чему?

— К тому, что одна из страдающих от неразделенной любви захочет вторгнуться в наше пространство. Она сделает это стандартным способом, например, наговаривая тебе гадости по телефону, многозначительно намекая на несуществующие отношения.

— Я не ревную, — после паузы с вызовом произнесла Даша, и Дубровин понял, что заигрался. Хотя в его словах было на девяносто девять процентов правды. Оставался один, всего лишь один и имя ему было Лика. — Я с некоторых пор не умею этого делать. Хочу, чтобы ты знал.

Дубровин отвел взгляд. Он поджал губы, вспоминая Лику. Она донимала его с самого первого дня появления в шоу, подстраивала встречи в коридорах казино, откуда-то узнала его номер и звонила по ночам, истерически рыдая в трубку, умоляя разрешить ей приехать и поговорить. Она всхлипывала, унижалась и говорила такие вещи, что Стасу становилось не по себе. Однажды она даже угрожала, что покончит с собой у крыльца его дома. Это переполнило чашу терпения Дубровина. Он понял, что ее нужно поставить на место сейчас, пока Даша не вернулась.

Стас выслушал очередную ночную истерику Лики и позволил ей зайти к нему в кабинет одним декабрьским утром — это было в то время, когда его напряжение от разлуки с Дашей достигло апогея. Он чувствовал себя раздавленным, брошенным, обманутым. А Лика все говорила, говорила. Он уже не слышал слов, остановив взгляд на ее чувственных губах, что-то произносящих. Вид роскошной блондинки с точеными формами вызвал в нем приступ ярости. Да такой, что он едва себя сдерживал, а тут она начала плакать, умоляя позволить ей быть рядом с ним, обдавая его жарким дыханием и нежным запахом духов. Тогда он, не говоря ни слова, медленно подошел к дверям, запер и, повернувшись к Лике, увидел, как она расстегивает молнию на своих кожаных брюках.

Он овладел ею без единого слова, не ощущая при этом ничего из того, что хоть отдаленно напоминало бы наслаждение. Дубровин видел женское тело и отозвался на зов инстинкта, заявившего о себе властно и безоговорочно. В этом обладании не было ничего чувственного. Дубровину стало еще противнее и невыносимее оттого, что он, как зверь, совокуплялся в кабинете с женщиной, ему совершенно безразличной. Когда все закончилось, он увидел блестящие от удовлетворения глаза Лики. Она попыталась поцеловать его в губы, но он брезгливо поморщился и отстранился от нее.

— Это больше не повторится, — не глядя на Лику, ледяным тоном произнес Дубровин. — Советую тебе подумать, оставаться или нет в моем заведении. Подумай хорошенько, потому что я больше не позволю тебе изводить меня своим назойливым вниманием. Оно мне не нужно. У меня есть все, что делает мужчину счастливым.

— Но минуту назад ты был со мной, ты стонал от наслаждения, которое подарила тебе я! — взвизгнула Лика, невероятно быстро одеваясь.

— Я застонал от презрения к самому себе, а сейчас уходи! — Он открыл дверь кабинета. — Боюсь, что тебе лучше уйти из труппы по собственному желанию.

В тот вечер Лика в последний раз вышла на сцену, танцуя в ночном шоу «Райского уголка». Она, как всегда, была прекрасна. Ее движения были отточены, полны страсти. Дубровин незаметно наблюдал за ее выступлением, стоя за кулисами, но так и не нашел у себя отклика на чувственность, которую она вкладывала в каждое движение. Он жалел о минутной слабости, сказав себе, что к Даше это не имеет никакого отношения. Он убеждал себя, что никому не изменил, потому что главное — кому принадлежит твоя душа, а тело. Что тело? — оболочка, которая иногда позволяет себе жить собственной жизнью.

— Так вот, Дашуня, — преодолев минутное замешательство, продолжал Дубровин. — Не жди, что я дам тебе повод для ревности. Мне это не нужно ни как доказательство твоей любви, ни как доказательство моей мужской ненасытности. Я с тобой, только с тобой.

Еще он тогда ответил, что все, даже самые неотложные дела отложил до четвертого января. Стас подтвердил слова тем, что отключил мобильник. Теперь телефон оповещал всех, что «абонент, к сожалению, не может ответить», а Даша позвонила маме, предупредив, что какое-то время их телефон будет молчать. Больше никого предупреждать о временном отказе от общения Даша не сочла нужным.