— Если тебе что-то не нравится, а ты не можешь этого изменить — смирись, и проблема уйдет сама собой.

Сначала этот совет Даша восприняла как оскорбление: как это она не может изменить?! А если его рассмотреть в другой плоскости: не может или не хочет? Значит, она перестала быть хозяйкой своей судьбы? И Даша начала играть в игру, в которой от нее якобы ничего не зависело. Ей это даже понравилось. Не нужно было следить за домом: Лилия Егоровна приходила по-прежнему два раза в неделю, приводила все в состояние блеска и полного отсутствия следов пыли, впрочем, как и других следов — самой жизни. По просьбе Даши она покупала продукты, готовила ужин. Даша от всего самоустранилась. Она просыпалась каждый день одна, с тоской глядя на опустевшую постель Дубровина, умчавшегося на работу, и посмеивалась над его вечной занятостью, зависимостью от обстоятельств, работы, сотрудников, посетителей. А вот она была от всего этого свободна! Даша перестала думать о работе, позволила себе потакать капризам, которые вдруг откуда-то всплыли в огромном количестве. И самое интересное, ей казалось, что Стасу нравится то, что она разрешила себе забыть о времени, обязанностях и предалась лености, праздности, гурманству, граничащему с обжорством. Единственное, чего она себе не позволяла, — курить в постели. Для этого она едва находила в себе силы спускаться на кухню и, подойдя к окну, выкуривала одну-две сигареты, глядя на привычный загородный пейзаж. Последние дни именно в такие минуты она почему-то вспоминала о возможном приезде Симы. Март. Она говорила, что приедет в марте на юбилей матери, но вспомнить дату рождения Елизаветы Михайловны Даша не могла. Но и это ее недолго беспокоило.

Она лежала на кровати до двух-трех часов, не заботясь о том, как выглядит, ведь до возвращения Дубровина еще очень долго, а ей самой нет дела до того, что у нее на голове и чистила ли она зубы. Даже Лилия Егоровна стала бросать на нее внимательные, пытливые взгляды, но не решалась ни о чем спрашивать. Ирина Леонидовна тоже улавливала в словах дочери что-то странное, не свойственное ей, но боялась задавать вопросы. Марина, звонившая раз-два в неделю, ни о чем не спрашивала, потому что хотела, чтобы слушали только ее. Она даже из вежливости забывала поинтересоваться делами, здоровьем подруги, из чего Даша сделала вывод, что Машке совсем плохо. Но эта мысль не сорвала ее с места, не заставила бежать спасать, помогать, поднимать дух. Так было раньше, но не теперь. Даша просто приняла это к сведению, продолжая свой неспешный ритм жизни.

На днях ей попался глянцевый журнал. Он лежал на диване в гостиной. Даша увидела на обложке улыбающуюся актрису и решила прочесть, чему это она так радуется. Ведь послушать актеров, у них не работа — сущий ад! Ни личной жизни, ни детей вовремя — все на алтарь служения великому искусству! Дубровина заранее была настроена против всего, что решила сообщить о себе эта звезда, но, к своему удивлению, задержалась совершенно на другой статье. Прочитав ее, она сделала неожиданный вывод: у нее депрессия! Самая настоящая, затяжная депрессия. И выйти из нее, судя из прочитанного, не так-то просто. Даша тут же задумалась о причинах, по которым она должна снова разрушать порядок своих мыслей, действий, и не нашла ни одной значительной. Она вообще перестала что-либо понимать. Ее настолько все устраивало сейчас, что она все чаще спрашивала себя: из-за чего был бунт? Зачем она уходила из дома? Ей сейчас не нужно было ничего из того, чего хотелось добиться два-три месяца назад. Лень и апатия прочно обосновались у нее в душе. И от этого стало отвратительно пусто, холодно, а желания что-то изменить так и не возникло.

Дубровин тоже замечал перемены, но Даша ошибалась, когда думала, что они ему нравились. Стас был обеспокоен. Он не подавал виду, но, присматриваясь к Даше, замечал ее странное поведение: она могла целый вечер провести в молчании, обижалась, что он нашел пригоревшим и несъедобным ужин. Могла расплакаться потому, что он сел смотреть телевизор и включил не тот канал, который любила смотреть она. Лилию Егоровну она все больше загружала работой, даже не советуясь с ним. Да, он принял на время эту женщину в свой дом, но совершенно не рассчитывал, что после возвращения Даши у нее прибавится обязанностей. И дело было не в оплате, не в деньгах, а в том, что, по сути, возвращение Даши было заметно лишь по тому, что она каждый день ждала его по вечерам в постели. Была нежна, молчалива, и он едва ли понимал, находит ли она наслаждение в его ласках. Это тяготило Стаса еще больше, чем долгие, бесконечные ночи одиночества, которые он проводил весь декабрь. Как ни старался он тогда загружать себя работой, никому не хотелось трудиться рядом с ним по двадцать четыре часа в сутки. Поэтому приходилось возвращаться в огромный пустой дом, затапливать камин и пытаться заснуть прямо в гостиной, на широком кожаном диване, глядя на пляшущие языки огня.

Стас понимал, что отношения у них изменились и что изменения эти разрушительны. В это не хотелось верить, потому что разрыв означал бы окончание долгого, романтического, мучительного этапа в жизни. Все шло к концу — это становилось ясно. И хотя больше не было скандалов, не осталось и тем для обычного разговора. Они вместе ужинали, перебрасываясь несколькими фразами, потом разбредались по дому, чтобы поздно вечером встретиться в постели, получить очередной оргазм и пустоту, жгущую тебя изнутри. Утром он старался встать, чтобы не разбудить ее, и уезжал рано, даже если в этом не было необходимости. Он садился за руль и всю дорогу вспоминал ее спокойное лицо с сомкнутыми длинными ресницами, русые волосы, рассыпавшиеся по подушке, красивые руки, всегда ухоженные, мягкие, теплые. Дубровин продолжал любить ее, но что-то было потеряно за то время, когда они играли в декабрьскую молчанку. Стас понял, что может обходиться без нее долго. Раньше ему казалось, что он и двух дней не проживет без Даши. Он думал, что умрет и его сердце перестанет биться на той самой просторной кровати, где он будет лежать в одиночестве и тосковать по ней. Но он не умер. Более того, так активно он не работал еще никогда. Идеи сыпались из него как из рога изобилия. Он удивлялся собственным мыслям, работоспособности, тому, что жизнь продолжается, несмотря на то, что Даши нет рядом.

Дубровин мучительно пытался разобраться в том, что делать дальше. Даже Новый год не принес ничего из того, на что он надеялся, хотя в первые дни после возвращения Даша все еще была такой, как прежде. Но потом что-то в ней надломилось. С каждым часом она преображалась в совершенно незнакомую Стасу женщину, и он не знал, как ему быть. Так жить было нельзя — Даша словно превратилась в амебу, потерявшую желания, радость самой жизни. Он же чувствовал себя душегубом, направившим невинное создание на грешный и лишенный смысла путь. Он ловил себя на мысли, что был бы даже рад очередному скандалу, но для него не было повода. Стас уже не радовался тому, что Даша не рвется из дома, не ищет работу, не пытается встречаться с друзьями без него. Это было ужасно — получить то, что, казалось, позволит тебе нормально жить, и потерять покой вовсе!

И Дубровин решился на разговор. Он больше не мог ждать, не мог так жить. Давно нужно было расставить все на свои места, еще тогда, когда Даша потерянная и пристыженная вернулась домой. Дубровин все еще не мог дать ответ на вопрос: а что, если бы он не вошел в тот день в зал? Неужели она бы действительно вышла на сцену его казино и танцевала, танцевала. Стас яростно сжимал руль, автоматически ведя машину. Даша только загадочно улыбалась, когда он спрашивал ее об этом. На что еще она способна? На что вообще способен человек в минуты полного отчаяния, а она была именно в таком состоянии, и вся ее веселость и спокойствие были показными. Стас в таких вещах разбирался хорошо. Он не ошибался — возвратилась в дом оболочка от той Даши, которая любила его, которую боготворил он. Ее душа осталась витать где-то в закрытых для него просторах. Наверное, в тех, куда она так рвалась, желая обрести свободу.

Нет, разговор напрашивался сам собой. Он не состоялся на Новый год, хотя Стас понимал, что лучшего времени для откровений найти трудно. И в первые январские дни они жили, словно в сказке, отключившись от всего, что происходило вокруг. Даша вдруг поинтересовалась, не ждет ли он звонка. Она спрашивала в несвойственной для нее манере — с подвохом.

— Признавайся, Дубровин, не должен ли тебе ктонибудь позвонить? Или так, не должна ли? — Даша старалась сделать вид, что легко отнесется к любому ответу. У нее из головы не выходил звонок Лики, и Стас видел, как вся она напряглась и замерла в ожидании ответа.