Как мне жить дальше? Стоит ли посылать за Артуром, убеждать кузена Генри снова отдать мне мальчика на воспитание, чтобы я могла выполнить обещание, которое дала умирающему отцу? Теперь я уже сомневалась в том, что смогу достойно воспитать ребенка. Да, в Рочестере я проявила настойчивость и твердость духа, я нашла в себе силы исполнить деяние, которое, я убеждена, было правильным и справедливым. Но на пути к его свершению я наделала столько ужасных ошибок, разрушила столько жизней, что от одной мысли об этом у меня мурашки бежали по спине, а сердце замирало от стыда.

В таком случае что меня ждет в будущем? Я села перед своим станком и уставилась на почти полностью законченный гобелен. На нем была выткана красивая сильная птица с зеленым и фиолетовым оперением, она поднималась из охваченного пламенем гнезда, чтобы вновь возродиться из пепла.

Раздался стук в дверь. Может, не отзываться? Я не была расположена сейчас к разговорам, кто бы там ни пришел.

Оказалось, что это Агата Гуинн, некогда бывшая в Дартфорде наставницей у послушниц. В церкви Святой Троицы она услышала, что якобы кто-то видел, как я захожу в свой дом.

— Джоанна, где вы пропадали так долго? — воскликнула она.

— Путешествовала.

— А-а… Это, наверное, связано с Эдмундом… Он скоро вернется? Нам всем в Дартфорде очень его не хватает.

— Не знаю. — Я опустила голову.

Агата рассказала, что Оливер Гуинн с помощью господина Хэнкока отправил прошение о том, чтобы его брак с бывшей монахиней признали действительным, и, как ни странно, получил положительный ответ.

— Я очень рада за вас.

В дверь опять постучали. Ну, начинается, не успела вернуться, как… одним словом, никакого покоя. Кто там еще из старых знакомых объявился?

Но на этот раз за дверью стоял королевский паж.

— Ее величество королева Анна, — с достоинством произнес он, — специально прислала меня из Лондона, чтобы приобрести гобелен, вытканный госпожой Джоанной Стаффорд.

— Ее величество хочет купить мой гобелен? — не поверила я.

Паж важно кивнул.

Новость ошеломила меня.

— Королева Анна хочет преподнести его в подарок супругу. Ее величество через переводчика приказала мне сообщить вам, что вы вольны назначить любую цену — в разумных пределах, конечно.

— Какая большая честь! — вскричала Агата. — Первый же гобелен попадет к самому королю! Да после этого, Джоанна, у вас просто отбоя от заказчиков не будет. Поздравляю!

— Спасибо, — ответила я и склонила голову еще ниже, чтобы спрятать навернувшиеся на глаза слезы.

Передо мной снова всплыло милое, доверчивое лицо Анны Клевской: именно такой я видела ее на корабле, отплывающем из Кале. Как ей хотелось стать королевой и доброй женой для Генриха!

— Видите ли, гобелен еще не до конца закончен, — сказала я пажу. — Осталось доработать кой-какие детали.

Договорившись, каким образом послать во дворец гобелен, когда он будет готов, я распрощалась с посланцем королевы и Агатой и отправилась по Хай-стрит в сторону бывшего монастыря. И совсем скоро добралась до кладбища.

Могилы Беатрисы Сковилл и ее дочери я нашла на самой окраине погоста, рядом с молодым дубом. Земля теперь совсем замерзла и была холодна как лед, но я все равно опустилась на колени, чтобы помолиться.

— А я и не знал, что вы вернулись, Джоанна, — раздался за спиной мужской голос.

Я подняла голову и увидела Джеффри Сковилла. Голубые глаза его были унылы, из них исчез прежний задорный блеск. В каштановых волосах пробивалось несколько седых прядок. А ему ведь в этом году еще только исполнилось тридцать.

— Мне очень жаль вас, Джеффри, искренне жаль! Позвольте выразить вам самое глубокое сочувствие, — проговорила я.

— Я конченый человек, Джоанна. Жизнь потеряла всякий смысл.

У меня перехватило дыхание.

— Уж я-то знаю, что значит чувствовать себя конченым человеком.

— Как с этим жить, Джоанна? Эх, если бы вы только знали, как я жалею обо всем, что было, — хрипло продолжал он. — Я ведь так и не дал Беатрисе той любви, которой она заслуживала.

— Уверена, Джеффри, вы были хорошим мужем.

Он вздрогнул:

— Да ничего подобного. Я был с Беатрисой, а думал только о вас, Джоанна. Никому этого не понять. Все эти два года я прожил как в лихорадке, в бреду. Пытался освободиться от вас, Джоанна, словно от наваждения, но так и не смог, до сих пор не могу. Не видел, слепец, что Господь даровал мне эту красивую, готовую ради меня на все женщину, которая любила меня так, как никто и никогда не любил… и не полюбит.