Я не могла без слез слушать его.

— Я тоже много страдала, Джеффри, — сказала я, задыхаясь от плача.

— Знаю.

В руке Джеффри держал какую-то книгу. Увидев, что я смотрю на нее, он кивнул.

— Это Библия в переводе Уильяма Тиндейла. Вы наверняка осудите меня, Джоанна, за то, что я ее читаю. Ну и пусть! Это единственная книга, которая приносит мне утешение.

Я глубоко вздохнула:

— Я рада, что она помогает вам.

Сложив руки, я продолжала молиться. Прошло несколько секунд, и рядом со мной раздался негромкий глухой стук. Я повернула голову. Это Джеффри бросил на землю маленький мешочек, тот самый, в котором он хранил опал «Черное пламя».

— Видит Бог, я отдал бы все на свете за то, чтобы Беатриса хоть на минутку оказалась сейчас здесь, рядом со мной… за возможность хотя бы словечком с ней перекинуться. Я бы сказал ей, как жалею о том, что все так получилось.

Я закрыла глаза и продолжала молиться, прося Господа упокоить душу Беатрисы и хоть немного утешить Джеффри. Он больше не сказал ни слова. Я слышала его медленные удаляющиеся шаги. Потом стало совсем тихо, только ветер шумел в ветвях деревьев.

Вдруг я почувствовала, как что-то мягкое падает мне на руки, на голову. Я открыла глаза. Шел снег. Колени мои и пальцы совсем застыли от холода. Я с трудом поднялась на ноги.

На том месте, куда Джеффри бросил свой мешочек, уже ничего не было. Несколько минут я внимательно осматривала все вокруг. Должно быть, Сковилл забрал свой опал.

На кладбище не было ни души. Ко мне тянулись тени деревьев, на которых не осталось ни листочка. Где теперь души тех, кто покоится здесь? Должно быть, они уже прошли Чистилище и теперь восседают рядом с Христом и Его Матерью, Девой Марией, в Царстве Божием.

Когда я закончила молиться, снегопад прекратился. На кладбище было тихо и уныло, приближались вечерние сумерки. Я быстро направилась обратно в город, порой переходя на медленный бег, чтобы разогнать кровь и согреться.

Когда я добралась до Хай-стрит, уже наступила ночь. Народу на улице было совсем мало, всего несколько человек. Надеясь, что меня никто не узнает, я пониже надвинула на голову капюшон.

Подойдя к своему дому, я увидела, что перед ним стоит какой-то человек с большим свертком в руках. Он стоял неподвижно, будто поджидая моего возвращения. Уж не сеньор ли Хантарас прислал его? Было бы наивно думать, что мне больше не угрожают люди, которые хотели убить короля и чей заговор я расстроила.

В этом городе я теперь совершенно одна, мне не к кому обратиться за помощью, на Хай-стрит у меня совсем не осталось друзей. Разве что Джеффри Сковилл, хотя и он теперь живет далеко от центра города.

— Сестра Джоанна? — послышался мужской голос. — Вы уже вернулись?

— Да. — Я перевела дыхание и попыталась успокоиться. — Чем могу вам служить, сэр?

Ночной гость шагнул мне навстречу, и в лунном свете я разглядела его. Лицо его было мне знакомо — и вместе с тем я никак не могла вспомнить, где прежде видела этого человека.

— Я Джон, — тихо сказал он.

Он был без бороды, и я только сейчас признала его. И одежда на нем была чистая. Более того, он никогда не обращался ко мне в такой форме, как абсолютно нормальный человек.

— Вы уже выздоровели, Джон? — осторожно спросила я.

— Да, сестра, — кивнул он. — С самого Рождества не слышу никаких голосов. И теперь живу со своим двоюродным братом. Помогаю ему, собираю дрова для камина и каждый день хожу в церковь.

Он покрепче прижал к себе вязанку дров.

— Джон, неужели вас вылечили? — благоговейным шепотом спросила я. — Неужели это правда?

— Да, сестра. Говорят, это просто чудо.

Но голос его почему-то был печален, звучал как-то подавленно. Он еще раз покрепче перехватил вязанку и поинтересовался:

— А брат Эдмунд, он тоже скоро вернется?

— Увы, этого я не знаю, Джон.

— Он был моим другом.

— Да.

Я уже дрожала от холода. Но только ли от холода?

— Фома Аквинский однажды сказал: «Ничто на свете не ценится больше, чем истинная дружба».

Он опустил голову:

— Спасибо вам, сестра. Буду молить Бога, чтобы Он дал мне еще раз свидеться с братом Эдмундом.

Джон сделал шаг назад и повернулся, чтобы идти. Но снова оглянулся.

— Нам многое нужно простить друг другу, — сказал он напоследок.

Ночь была невыносимо холодной, но я все не заходила в дом: смотрела, как Джон размашистым шагом уходит со своей вязанкой дров, пока он не растворился во мраке, окутавшем Хай-стрит.