И вдруг всего футах в десяти от нас раздался громкий голос Генри Кортни:

— Интересно, придет ли сегодня Джоанна на утреннюю мессу?

Я вздрогнула, сидя на узенькой деревянной скамейке. Странно, я и не слышала, как супруги Кортни вошли в часовню. Разумеется, мне следовало немедленно выйти из исповедальни. Но, услышав свое имя, я словно приросла к скамейке. Сидящий по другую сторону решетки отец Тимоти тоже молчал и не двигался.

— Надеюсь, она не будет и дальше неизвестно на кого дуться? И охота ей киснуть в своей комнате! — отвечала Гертруда.

— Я не хочу, чтобы ты говорила о ней в таком тоне, — заявил Генри, и голос его прозвучал непривычно резко.

— Ой, да не беспокойся, дорогой муженек! Никакого вреда твоей драгоценной игрушке я не причиню!

Щеки мои пылали от смущения. Разве могла я после этих слов выйти из исповедальни? Интересно, почему Гертруда называет меня игрушкой? И почему молчит отец Тимоти: уж он-то мог бы подсказать мне, что делать. Однако священник оставался сидеть, невидимый в темноте. Впрочем, вскоре я поняла, что ему тоже было не по себе: сдобренное запахом лука дыхание, проникавшее ко мне через решетку, участилось.

— Пожалуйста, Гертруда, — сказал Генри, — впредь не проси отца Тимоти читать проповеди, посвященные важности силы духа, мужества и необходимости приносить жертвы.

— Не беспокойся, — ответила жена. — Я уже потеряла всякую надежду, что ты пойдешь этой дорогой.

По часовне эхом прокатился глухой шум. Неужели всегда столь сдержанный Генри ударил в стену кулаком или ногой?! Трудно в это поверить. Из глаз моих брызнули слезы. Это было похоже на кошмар: как мог мой кузен так вести себя, да еще в святом месте?

— Этого не будет, Гертруда, — прошипел он. — Неужели ты не понимаешь? И причина тут не только в Генрихе, а в его окружении. Слушай меня внимательно. Все дело тут в Кромвеле, Кранмере и Саффолке. И разумеется, в Норфолке. Ни в коем случае нельзя забывать про Норфолка.

Тут дверь исповедальни, скользя, открылась. Отец Тимоти решил все-таки предстать перед супругами Кортни. Мне следовало сделать то же самое. Но от страха я не могла пошевелиться.

— Отец Тимоти?.. Вы подслушивали?! Но как вам не стыдно? Это же отвратительно! — вскричала Гертруда.

Пытаясь успокоить хозяев особняка, священник в самых смиренных выражениях извинился и постарался заверить, что все услышанное, до последнего слова, он сохранит в глубочайшей тайне.

— Но почему вы все это время находились тут, в исповедальне? — спросила маркиза. — Что вы здесь делали?

— Прибирался, готовил ее к предстоящей исповеди, миледи, — прозвучал ответ.

— Уж не исповедовали ли вы кого-нибудь, а, святой отец? — не отставала она. — Я вижу возле двери какой-то подсвечник. Ну-ка, признавайтесь, чей он?

Отец Тимоти ничего не сказал. Ну разумеется, он не хотел лгать своим покровителям.

Я в ужасе забилась в самый дальний угол. Обеими руками стала ощупывать в темноте стенку в поисках щеколды. Может быть, здесь есть еще одна дверца, с другой стороны? Как я буду смотреть в глаза супругам Кортни после всего, что только что здесь услышала?

Увы, другого выхода из исповедальни не оказалось.

— Я сейчас проверю, Гертруда, — сказал Генри Кортни. Послышались шаги. Они приближались, становились все громче.

Дверь исповедальни распахнулась. В проеме видна была высокая и крепкая фигура маркиза. Она заслоняла даже тот скудный свет, который был в часовне. Но он, конечно же, меня увидел. Однако лицо кузена пряталось в тени, и я не могла разобрать его выражения.

Прошло несколько секунд, он сделал шаг назад. Дверца со стуком затворилась.

— Там никого нет, — объявил Генри. — Святой отец, пора начинать мессу.

Я вновь надела свое простое темное платье, которое убрала в шкаф в самый первый день, когда Гертруда навязала мне собственные пышные наряды. Я твердо вознамерилась сегодня же покинуть «Алую розу», и щеголять в платьях хозяйки мне больше не хотелось. Я размышляла все утро и к полудню приняла решение. Нас с Артуром здесь определенно подстерегает какая-то опасность, а потому надо немедленно уезжать отсюда.

Я отправилась в классную комнату, где обычно занимались дети, но она оказалась пустой, если не считать Франсуа — учителя, который преподавал Эдварду Кортни французский язык. Хотя этот молодой человек был еще студентом университета, он явно считал себя важной персоной и всегда держался с подчеркнутым достоинством.

— Мальчики во дворе, госпожа Джоанна, — сказал этот юноша, наморщив свой белоснежный лоб. — Извините, а вы хорошо себя чувствуете? Вы сегодня какая-то странная… на себя не похожи.