Спустя полчаса осторожно выглянули на улицу. Только тут Зина опомнилась, обнаружив свое нелепое одеяние. Оба смутились, и Дмитрий быстро повел ее через дворы домой. Прощались под той же, как раньше, густой и высокой акацией у дальних ворот, через которые во двор особняка запускали ломовые подводы с углем и прочим. В ажурного литья чугунных воротах была небольшая калиточка, через которую можно попасть к выходившему во двор черному ходу. В те давние свидания Зина этой калиточкой пользовалась.

— Ну, как, Зин, видела? Вот так они нашего брата!

— Но как же все это можно, Митя? Боже мой! Нельзя же, нельзя!..

— Кому нельзя, а кому очень даже запросто! Ну, ничего, отольются кошке… — Дмитрий не договорил, снова заиграл желваками, стиснув зубы до хруста.

Тут из-за угла, куда выходили парадные двери дома, показались быстро идущие к воротам нянька Феодора и дворник Артемыч. Молодых они еще не узрели, Зина их увидела первой и, вздрогнув, схватила Дмитрия за руку.

— Митя, кормилица! — прошептала, указывая глазами.

— Что? Кормилица? — переспросил Дмитрий, вертя головой. — А, ну да… Кормилица… А как же! Ищут потерю! Ну тогда — покедова! — Помолчал, уже делая шаг прочь, быстро спросил:

— Завтра, в семь вечера, у Золотых ворот. Придешь?

Она согласно махнула ему рукой, счастливо улыбаясь.

— Это кто был, рыбонька? — подозрительно спросила Феодора, щурясь и поднося сухонькую ладонь ко лбу, чтоб лучше вглядеться. — Куда ж ты, в такую круговерть, побежала, девонька?! А ежели б… Ох, не приведи Господи!

— Мабуть, паничка, догнать? — кивнул черной, как уголь, башкой Артемыч. — Приставал, холера?!

— Что вы, что вы! — замахала руками Зина. — Он меня из этой паники и вытащил, не выдумывай, Артемыч!

— Хто это такой? — не могла угомониться переволновавшаяся нянька.

— Один хороший человек, — тихо сказала Зина, глядя на удаляющуюся крепко скроенную фигуру.

— Ой, гляди, девонька, все оне хороши, хоть ищы, хоть не ищы! — сердито и в то же время участливо вздохнула старушка, но тут же свела брови. — Батюшка твой, Василий Николаевич, такого дрозда закатит, как прознается, — враз невеститься охота пройдет!

— Конечно, пушистенькая ты моя! — обняла няньку Зина. — Наябедничаешь и закатит!

— Ох, коза! — зажмурилась в улыбке довольная старушка.

Но дома долго ворчала, увидев, поначалу не бросившийся в глаза, уличный наряд Зины. Батюшке же, как всегда, ни словечка. И назавтра Зина отправилась на свидание.

С Митей они встречались все лето, как только позволяли Зине ее обязанности сиделки. Гуляли в городском саду, на набережной, конечно, не там, где можно было встретить знакомых. За своих Митя не переживал, но попадаться на глаза фланирующим парочкам важных господ, хорошо знакомых с отцом и матерью Зины, не хотелось обоим. Чаще сидели на отвесном берегу, у воды, или бродили тенистыми аллеями, круто заворачивающими к Аскольдовой могиле — самому романтическому месту в обширном парке. И говорили, говорили…

Поначалу многое, о чем ей рассказывал Митя, она просто не воспринимала. Все ее воспитание противилось услышанному. Но перед глазами вновь вставала казачья расправа над рабочими манифестантами, и Зина дотошно, скрупулезно выспрашивала Дмитрия: почему рабочие пошли на это шествие, как он и его товарищи работают на заводе, совладельцем которого был ее отец, как живут рабочие семьи.

Митя рисовал ей безрадостные картины. Поведал, как достается даже ему, молодому и сильному парню, за восемь часов в литейке. Красноречивее слов были его руки. Молодая кожа, а уже давно потрескалась, покрылась буграми вечных твердых мозолей, несмываемо въелась под кожу масляная чернота.

Митя перед Зиной своих рук стыдился, а она ласково сердилась.

«Глупый, да разве это порок? — говорила она, прижимаясь к широкой его ладони щекою. — Это знак трудового человека, а не праздного лодыря».

Приносила ему книги Гоголя, Чехова, Достоевского, стихи Некрасова, а он давал ей тонкие брошюры с неизвестными именами на обложках — Ф. Энгельс, Ю. Мартов, Г. Плеханов, В. Ленин… Однажды вручил тоненькую серенькую — «Манифест Коммунистической партии» с бросившейся в глаза, когда она развернула, спиритической фразой в начале: «Призрак бродит по Европе…» Оказалось, что спиритизм тут не при чем.

Прочитанное, вкупе с рассказами и объяснениями Мити, логично и понятно объясняло многие вопросы, роившиеся в голове. Совсем по-другому стала Зина воспринимать домашние разговоры, обращать внимание на их смысл. Отцовское возмущение своеволием бунтовщиков, «этой черной кости в серых балахонах», как он выражался, стало оцениваться иначе.

Спорить с отцом не спорила, но убеждалась день ото дня: взгляды Мити ей ближе отцовских. Она находила подтверждение Митиным рассказам, то невольно подслушав, о чем кричал по телефону папенька из домашнего кабинета, приказывая управляющему заводом беспощадно увольнять без всякого выходного пособия смутьянов, то становясь свидетелем вечерних, за ломберным столиком, бесед отца с приятелями по карточной игре.