— Ты очень храбрый человек, Костик, — сдержанно похвалила Катя. — И сердце у тебя очень доброе. Отвезешь нас туда?

— Еще чего, — фыркнул следователь. — Сами доберетесь. На такси. Вы же не последние деньги отдали на благотворительность? — Он злорадно оскалился. — И даже не просите. Я уезжаю. Мне еще два часа до дома добираться.

— У тебя есть дом? — удивилась Катя.

И снова смутные обрывки текущих событий. Мир распался на клочки мозаики, которые как-то глупо стыковались. Помятая жизнью машина с шашечками, затылок шофера, два сонных тела на заднем сиденье, которым постоянно что-то мешало превратиться в одно… Позднее память прокручивала события той ночи в хронологическом порядке, выискивая слабые места и непростительные ошибки. Неразговорчивый водитель — ярый нелюбитель шансона — раздраженно вертел ручку настройки тюнера. Поля, леса, перелески, озаренные загадочным лунным мерцанием. Проблески разума, когда он, спохватившись, сказал шоферу остановиться на лесной дороге. Свет в салоне, немного испуганные глаза водителя, когда он получал плату за проезд. Марш-бросок по лесистой местности, поле с травянистыми запахами, луна мистическим светом давила на мозг. Дачный поселок, зажатый между речкой с обрывистыми берегами и скалистой горой «местного значения», домики, жмущиеся друг к дружке. Странное впечатление, что в этом мире разрухи, поросшем быльем, они совсем одни. Захламленный участок окружал высокий, но тонкий забор. Ключ лежал под невероятно высоким крыльцом в ржавом тазике, как и обещал господин следователь. В интерьере ветшающего домика было много интересных вещей — досок, горбыля, задубевших стройматериалов, мешков с цементом. «Перестройка» завершилась, не успев начаться. Запах плесени, жутковатая лохматая пыль, покрывающая буквально все. Две комнаты, разделенные узким «клоповником», в «клоповнике» печка в стадии полураспада. Половицы прогибались и трещали. Но были и удобства: крохотная плитка, снабженная еще не выдохшимся газовым баллоном, посуда, пухлая кровать и даже веник. Полированный шкаф, в содержимом которого Катя узнала «руку Ольги» — там имелась пара комплектов постельного белья и целая куча одеял, изъеденных злобными жучками. И в туалет не нужно было тащиться через весь двор, он находился в трех шагах от крыльца.

Сон был бурный, продолжительный, похожий на глухую кому. Спали остаток ночи, следующий день, всю следующую ночь. Спали и не могли наспаться. Организм забирал свое, не желал делиться, — больше суток, ослепшие, оглохшие, потерявшие всякую чувствительность, они купались в волнах мертвого моря. Павел очнулся через день, рано утром, от стука дождевых капель. Покосившись на стену, он обнаружил, что по ней сползают капли воды — ничего удивительного, крыша в «элизиуме» не отличалась герметичностью. Не страшно — в разводах на стене нет ничего апокалиптического. Заворошилась груда одеял, выбралась цветущая мордашка, чмокнула в щеку и уткнулась ему в грудь. Он глянул на часы.

— Чего улыбаешься?

— Ничего… — Она протяжно замурлыкала. — А что?

— Опасаюсь, — пробормотал он. — Нельзя доверять людям, улыбающимся в семь утра…

Он проснулся через час. Все — это был предел. Организм сказал: ша. Выспался. В голове царила полная муть. Какая-то странная комната: стены обиты досками, из щелей торчала пакля. Ветер завывал — почему-то под домом. Наверное, тоже ничего удивительного — причудливо сбитые бревна и доски (называемые домом) покоились на мощных бетонных сваях. Девушка спала: еще не выспалась. Опухшая мордашка высовывалась из-под пыльного одеяла, носик потешно морщился. По-видимому, в ближайшие несколько минут она собиралась чихнуть, а значит, проснуться. Он тихо поднялся, стараясь ее не разбудить, натянул новые штаны с болтающейся биркой, на цыпочках подкрался к окну. Поселок был компактным, нелепые сооружения возвышались везде, между ними прочерчивались полоски бывших грядок, клумб, газонов. Все запущено, в полуразобранном состоянии. Дворы захламлены, чердачные пространства продувались насквозь. Кругом заборы, заборы. И тишина… Павел вздрогнул: хлопнула дверь через участок. На крыльцо вышла женщина пенсионного возраста — в мужской почему-то кепке. Она тащила связку пустых пятилитровых бутылок из-под «Чистой воды». К горлышку каждой бутылки была привязана ручка из бечевки. Женщина спустилась с крыльца — очень медленно, словно лыжник с горки, и побрела за угол, к предполагаемому источнику воды. Не так уж одиноко в этом райском уголке… Речка за грудой построек не просматривалась. Прекратился дождь — чтобы через пару минут снова разразиться. Павел обернулся. Катя передумала чихать, а значит, просыпаться. С головой ушла под одеяло…

Передвигаться по дачке следовало осторожнее, чем по минному полю. Половицы угрожающе прогибались. «Буйки поставить нужно, — подумал он. — Чтобы знать, где можно ходить, а где не стоит». Он выбрался в закрытый двор, недоуменно озирался. Рослые заборы со всех сторон, груда ссохшегося перегноя посреди участка, вереница подсобных построек. Проржавевший мангал — единственная отрада для тех, кто тут хозяйничал. Он шмыгнул в туалет, сделал свои дела, стараясь не всматриваться и не внюхиваться. Вернувшись в дом, он заперся на щеколду, на цыпочках прокрался в спальню. Катя спала, завернувшись в одеяло. Время для побудки еще не наступило. Он вздохнул и отправился на поиски воды. Мерцать в поселке он побаивался — пусть колонка и находилась где-то рядом. Искомое нашлось в бочке под водосточной трубой — воды в ней было через край. Выяснить устройство газовой плиты — разобрать ее и снова собрать — не составило труда. На плите попыхивал старомодный чайник с носиком. Он сделал крепкий чай из «старомодной» байховой заварки — почти чифир, единственный напиток, который уважал на зоне, — выпил, обжигая губы, зажевал съестной мелочью из походной сумки. Катя не просыпалась. Он подкрался к кровати, осторожно отогнул одеяло, чтобы выяснить — это точно Катя? Несколько минут он любовался обнаженной спящей женщиной. А когда эстетического удовольствия впитал в себя столько, что потеплело в низу живота, вернул одеяло на место и занялся домашними делами. Он слил кипяченую воду в кастрюлю, снова поставил чайник. Повесил рукомойник в сенях, наполнил его водой. Пожарил яичницу на чугунной сковороде, начиная догадываться, зачем в супермаркете Катя набрала перепелиных яиц. Она не проснулась даже на запах глазуньи. Будить не хотелось. Нет страшнее существа, чем невыспавшаяся женщина. Помявшись, он съел глазунью, проанализировал ощущения в желудке и разбил на сковородку еще четыре яйца.

В доме было не жарко. Он изучил конструкцию печки и пришел к выводу, что некоторое время она продержится. Забраться в дымоход возможности не было, и он решил надеяться на лучшее. Не меньше часа он рубил дрова на траве — нашелся и топор, и заплесневелая чурка, и целый кубометр отсыревших бревен. Он относил свою продукцию мелкими порциями в дом, складировал у печки, регулярно при этом заглядывая в комнату. Катя не просыпалась. Это начинало утомлять. Он чувствовал себя каким-то одиноким и обманутым. Он вспотел в процессе заготовки дров, а потому решил соорудить душевую комнату и помыться. В сенях имелась дырка в полу, вокруг нее и выросла кабинка из плохо пахнущей парниковой пленки. «Душ» приводился в движение наклоном чайника с теплой водой, подвешенного на скобе. Помывшись, он приступил к растопке печи, резонно рассуждая, что дым из трубы не должен никого испугать — ну, приехали дачники на свою запущенную дачку…

Какое-то время дым из печи клубился в дом, но вскоре все наладилось — поднялся ветер, образовалась тяга. Дрова трещали, их жадно облизывало пламя, нагревался воздух в помещении. Катя спала, но понемногу выбиралась из-под одеяла. Показалась рука, потом другая, кусочек соблазнительной ножки — а потом и вся возникла, затмив интерьер своей красотой и давая новый повод для «эстетических» созерцаний. В последующие часы он готовил еду, вынес из дома все лишнее, вытер пыль, подмел пол, огрызком кирпича очертил «тропинки», безопасные для передвижения. Какого черта она не просыпалась?! Скоро снова ложиться!

Он прилег рядом, полежал с закрытыми глазами, а когда открыл их, обнаружил, что провалялся два часа. Катя продолжала спать, подоткнув кулачок под щеку. Он забеспокоился: а способна ли она в принципе проснуться? Он осторожно толкнул ее в бок: девушка замычала, как пленный на допросе, и отвернулась.

Он пообедал, подбросил дров в топку, наколол еще. Время еле тащилось. Он снова что-то делал — готовил еду, наводил порядок. Занавесил окна лишними одеялами — в старых занавесках зияли дыры величиной с кулак. В шкафчике над печкой он нашел запас свечей, расставил их в спальне по периметру. А когда опустилось солнце и дневной свет начал вытесняться вечерней мглой, поджег их. По комнате растекался желтоватый свет, создавая ощущение уюта. Он прилег рядом с Катей, печально разглядывал ее осунувшееся лицо. От девушки исходила приятная аура. Он соскучился, он страшно соскучился, но так не хотелось ее будить…

Он вышел на улицу, погулял по участку. Оттащил к забору проржавевший мангал, сложил дрова в поленницу. Ветер разметал на небе остатки туч, и вечер выдался ясным и прозрачным. Выползала луна из-за козырька изогнутой крыши. Он вернулся в комнату, озаренную мерцанием зыбкого огня, и не поверил своим глазам! Его Катюша, закутанная в одеяло, сидела на краешке кровати и бессмысленно проницала пространство. Он подскочил, облобызал ее во все щеки. Она подняла голову, не сразу отыскала «целовальщика», неуверенно улыбнулась: