— Я слишком долго спала?

— Ерунда, — отмахнулся он. — Чуть меньше двух суток. Но тебе удалось меня переспать. Ты выиграла.

— Какой порядок вокруг… — Она недоверчиво осмотрелась. — Ты такой хозяйственный…

— Тоже ерунда, — отмахнулся он. — Просто решил… самореализоваться. Примеряю роль домохозяина. Могу представить, какая ты голодная, — ужаснулся он. — Подожди минуточку, чайник поставлю.

Вернувшись, чтобы спросить о ее гастрономических предпочтениях в это время дня (как насчет манной каши с комочками?), он застал еще более странную картину. Катя уже оделась, но сидела в той же позе на том же месте. Глаза ее были печальны и затянуты поволокой. Сердце беспокойно заерзало. Он что-то спросил, она не ответила, пребывая в плену своих мыслей, — удалилась из зоны доступа. Потом подняла на него объятые грустью глаза и задала неожиданный вопрос:

— Ты любил свою Людмилу? Ну, ту самую, в изнасиловании которой тебя обвинили.

— Странный вопрос, — стушевался он и присел рядом. Хотел обнять, но она ускользнула.

— Конечно, любил, Катюша. В этом же нет ничего криминального? Мне было семнадцать лет, она была моей первой любовью, это было пылкое юношеское чувство. Больше с тех пор я ни в кого не влюблялся… до позавчерашнего дня, ни в женщин, ни в мужчин. На зоне, знаешь ли, туго с прекрасным полом. Первые годы она постоянно стояла перед глазами — ее глаза, такие веселые, озорные. Я вспоминал, как она смеется, как злится, в голове звучал ее голос. Потом это стало по-тихому забываться, голос Людмилы делался нечетким, лицо расплывалось, я его не всегда узнавал… За год до собственной смерти моя родительница написала, что Людмила умерла — мать нашла ее мертвой, девушка выпила смертельную дозу клофелина, которым мать лечилась от высокого давления. В эти дни у Людмилы была сильная депрессия, она не разговаривала, почти не двигалась… Меня неделю рвало, ходил черный, весь в слезах, все допытывались: чего это наш зэчара разнюнился? Потом все стало проходить, безразличие нашло, я тоже ни с кем не разговаривал, избегал лишних движений… К чему эти вопросы, Катюша?

— А сейчас ты часто вспоминаешь Людмилу?

— Бывают слабые проблески, — признался он. — Вот мы едем на велосипедах вдоль реки, я падаю, не вписываясь в поворот, она смеется, а потом приходит в ужас, бросает свой велик и помогает мне освободить зажатую ногу. А потом целует и облегченно смеется… прости. Вот я забираюсь ночью к ней в окно, все невинно, без секса… ну, почти, она затыкает мне рот рукой, шепчет, чтобы я так громко не бросался своими эмоциями, за стенкой спит младшая сестра, за другой стенкой — мама… Они втроем жили в доме — мать и две дочери, отца не было. Маму Людмилы я помню плохо, сестру практически не помню — она была года на четыре ее младше, еще подросток. Они постоянно друг дружку подначивали: то Людмила сестру, то сестра Людмилу. Даже не помню, как звали эту девчонку, белое пятно вместо лица. Она любила нам подлянки устраивать — то в комнату зайдет не вовремя, то с мансарды на нас какую-нибудь фигню уронит или обольет…

— Скажи, Пашенька, люди верили, что ты не виноват?

— Не хочу возвращаться к этой теме. — Он начал мрачнеть. — Менты так ловко все подстроили, не подкопаешься. Адвокат и не пытался развалить их улики, делал ставку на гормоны и юношеский максимализм. Казалось, мне никто не верит — ни родственники Людмилы, ни друзья, ни соседи. Даже родители — и те как-то странно себя вели. Наверное, из-за этого я так быстро потерял надежду… Почему эта тема тебя взволновала?

— Помнишь, как Людмила тебя дразнила? — вяло улыбнулась Катя. — Как любила переиначивать твое имя? Ты и Павликом у нее был, и Павлей, и Панюшей…

— И по-иностранному могла, — согласился Павел. — По-всякому обзывала: Паулем, Полом, Пабло… И на итальянский манер: Паоло, и на французский… Подожди, — он осекся.

Девушка молчала, опустив голову. Что-то выкатилось из потускневших глаз, упало на колени. Павел похолодел. Что за чушь?

Наступила гулкая тишина, в которой очень трудно было думать. На улице совсем стемнело. Шевелились язычки огня от коптящих свечек, по стенам бегали сиреневые тени. Спина покрывалась льдом, ее уже пощипывало. Женщина сохраняла неподвижность, тихо вещала:

— Ты не помнишь, как звали сестру Людмилы. А звали тринадцатилетнюю девочку, между прочим… Катей. Екатериной. Да, она вас с Людкой постоянно дразнила, учиняла разные пакости, поскольку тайно была влюблена в тебя… Екатерина Андреевна Вдовина. Это потом она стала Одиноковой — по мужу. Всю жизнь какие-то невеселые фамилии… Прости, я могла не открывать тебе эту тайну, и ты ни о чем бы не узнал, но это неприлично, согласись? Как порядочная женщина, я должна была во всем признаться…

Он остолбенел, отказывался верить каждому ее слову. Колючий ком закупорил горло. А ведь его Людмила была Андреевной…

— Вы были такие влюбленные… — Катя сухо усмехнулась. — Это не мама нашла Людмилу мертвой — это я ее нашла. Неделей ранее прервала учебу и примчалась в Рябинники — мама написала, что Люда чахнет на глазах… Ты прав, мы все тогда считали, что ты злодей — напился, изнасиловал мою сестру, а когда на ее крики прибежали люди, отдыхавшие поблизости, впал в ярость, схватил корягу, убил милиционера. Мама ненавидела тебя, и даже я — невзирая на детские чувства к тебе…

— Так вот почему ты мне немного напомнила Людмилу… — в ступоре пробормотал Павел. — Когда впервые тебя увидел. Стоял и удивлялся — надо же…

Глухая тоска — всесильная, неизлечимая — забиралась в душу.

— Да, я немножко похожа на свою сестру, — согласилась Катя.

— Подожди, — жалобно прошептал Павел. — Как такое оказалось возможным?

— Не знаю, — пожала плечами Катя. — Как-то случилось. При этом, заметь, я ничего тебе не наврала, только скрыла несколько фактов из биографии. Людмила долго болела — после того случая у нее сильно сдал рассудок. Она никогда не признавалась, что оговорила тебя на суде, — думаю, этот факт просто вылетел из ее сознания. Она жила в себе, ее не волновало, что творится вокруг и кто все эти люди. Периоды прояснения сменялись кризисом, она не замечала никого вокруг, начинала злиться, в припадке ярости бросалась на зеркало, разбивала его лбом, кулаками… Несколько раз ее помещали в психиатрическую лечебницу, потом выписывали. В подобном состоянии она, как видно, и проглотила проклятые таблетки… Она умерла на шестом году твоей отсидки, когда я училась на втором курсе мединститута в Ярославле. Людмилу похоронили в Рябинниках. Через два года мы с мамой переехали в Дубну. Она еще не вышла на пенсию, устроилась на завод конденсаторов, где ей выделили две комнаты в общежитии. Потом пенсия, тяжелая жизнь, нелепая смерть от оторвавшегося тромба… Дальше, собственно, ты знаешь.