— Когда вы собираетесь в Ла-Фульри? Ваши тетушки де Жердьер, должно быть, ждут вас с нетерпением.

Ромэна Мирмо живо ответила:

— Я думаю ехать в конце недели, но только на пять-шесть дней.

Потом добавила:

— Сколько лет Пьеру де Клерси?

Берта де Вранкур чуточку подумала.

— Двадцать два года… Ровно на десять лет меньше, чем Андрэ.

Имя Андрэ она произнесла с обожанием.

Они снова умолкли… Над старым Лувром ясное июньское небо было точь-в-точь цвета счастья.

Чтобы видеться с Бертой де Вранкур, Андрэ де Клерси снял небольшое помещение в первом этаже на улице Гренель, неподалеку от эспланады Инвалидов [19] . Это была маленькая квартирка, в тихом доме, в глубине мощеного двора, состоявшая из трех комнат: гостиной, спальни и уборной. Андрэ и Берте хотелось устроить по своему вкусу этот укромный уголок, где они встречались два-три раза в неделю. Они уставили его старинной мебелью и безделушками, из которых каждая напоминала им какую-нибудь дату или какой-нибудь случай из их общей жизни; но главной роскошью были постоянно возобновляемые цветы. Это было место спокойное, тайное, как и их любовь.

А эта любовь восходила уже почти к давним временам! Андрэ де Клерси, явившийся в этот день на свидание рано, припоминал, лежа в гостиной на диване, обстоятельства, которые сделали его любовником Берты де Вранкур. Они познакомились вскоре после свадьбы Ромэны де Термон и Этьена Мирмо. М-ль де Термон просила месье Клаврэ быть ее шафером; другим шафером должен был быть месье де Вранкур. По этому случаю месье Клаврэ, обыкновенно никуда не выезжавший, целых два дня прогостил у барышень де Жердьер в Ла-Фульри. Таким образом месье Клаврэ завязал сношения с Вранкурами, и, когда те покинули Аржимонский замок и стали часть года проводить в Париже, сношения эти продолжались. Понятно, месье Клаврэ представил им Андрэ де Клерси. Андрэ вспоминал, каким он себя при этом держал дикарем. В ту пору он переживал приступ мрачной меланхолии, безмолвного отчаяния. Его печаль глубоко волновала тогда доброго месье Клаврэ.

Эта печаль как раз и привлекла к нему внимание мадам де Вранкур. Ей самой в то время было не веселей. Равнодушие мужа, отъезд Ромэны Мирмо мучили ее. Желанная парижская жизнь не помогала ей забыться. Среди шума, среди движения, которыми ее окружал огромный город, она еще острее ощущала свое одиночество, пустоту своей жизни. Детей у нее не было. Сердечных привязанностей — никаких, а между тем в глубине души какая темная, какая тайная жажда жертвы! И вот случай их сблизил; его, застывшего в горделивой тоске; ее, трепещущую от неиспользованной нежности. Они не делали друг другу никаких признаний, но между ними установилось своего рода согласие чувств, подготовленное общностью душевных склонностей.

Таким образом, их любовь началась с дружбы, и этой дружбы было много в их любви. Андрэ де Клерси всегда с нежностью вспоминал эту раннюю пору их близости. Она начала сказываться прежде всего во все более частых, все более непринужденных посещениях. Андрэ впервые вкушал тонкую прелесть женского общества. Действительно, после смерти своих родителей он мало бывал в свете. Любовницы у него не было. Правда, он встречал женские лица, которые ему нравились, но из застенчивости, из гордости он всегда держался вдалеке. Впрочем, его никогда особенно и не старались привлечь. Он этому не удивлялся. Во всем его облике была какая-то нелюдимость, какая-то строгость, которые отстраняли от него людей. И так он жил одиноко и замкнуто до самой своей встречи с Бертой де Вранкур.

Ее же, наоборот, не отпугнула эта внешняя строгость. Она его разгадала и поняла. Ах, как она умела понемногу, тихо, нежно проникнуть в его жизнь! Как осторожно и ласково ей удалось завоевать его доверие, узнать его, а также дать ему узнать самое себя! И он тоже открыл ее. Он понял ее доброту, ее нежное сердце, ее жажду быть полезной, утешать. Так, по естественному уклону, дружба привела их к любви.

И она сама захотела подарить ему себя! Конечно, этот дар он принял с радостью и благодарностью, а между тем посмел ли бы он сам просить о нем? Хоть он далеко не был равнодушен к телесному очарованию Берты, его, быть может, в его страсти удержало бы одно сомнение. Сумеет ли достойно ответить на ту милость, которая ему будет дарована? Хватит ли у него мужества предстать перед этой женщиной в полной правде всех своих мыслей? А если вдруг она поймет, что он не вполне счастлив? Эти опасения мучили его жестоко, настолько жестоко, что он готов был отказаться от нежной любви, которая открывалась ему.

А между тем какой это был счастливый день, когда Берта отдалась ему, в этой самой квартирке на улице Гренель, где он еще и сегодня ждал ее! С тех пор как их соединила дружба, им хотелось иметь угол, где бы они могли встречаться, чтобы беседовать свободно, не боясь никакой помехи. Разумеется, месье де Вранкур нисколько их не стеснял. Месье Клаврэ, видя их возрастающую близость и догадываясь о том, что между ними происходит, еще больше сошелся с месье де Вранкуром, чтобы его молодой друг легче мог бывать на Вольтеровской набережной. Но всего этого им было мало. Тогда-то Андрэ и нанял квартирку на улице Гренель. И каждый раз, что он приходил туда, он вспоминал, как и сегодня, тот счастливый день, когда, на этом самом диване, их уста встретились в первый раз, в то время как на мрамор стола с хрустальной вазы падали тяжелые лепестки большого пурпурного пиона…

Андрэ встал с дивана. Часы били шесть. Берта опаздывала, чего обыкновенно с ней не случалось. Чаще всего, наоборот, Андрэ заставал ее уже тут поджидающей его. Иногда также она заходила за ним в министерство. Впрочем, Андрэ осуждал такую опрометчивость. Последнее время Берта вообще стала неосмотрительной. В начале их связи, отправляясь на улицу Гренель, она принимала всякие меры предосторожности. Теперь она сделалась смелее. Так, накануне, после завтрака, она погладила ему руку, и Ромэна Мирмо заметила этот неблагоразумный жест. Эта мысль раздражала Андрэ. Он начал беспокоиться, отчего Берты нет. Наконец он услышал во дворе ее шаги. Он бросился отворять.