— Как бы то ни было, не растекаясь мыслью по древу, скажу, что когда я к тебе пришла, то была более чем уверена, что мы будем встречаться — и все для того, чтобы ее позлить. По-взрослому, правда?

— Я тогда такой решимости не заметил.

— Ну, я не так проста, как ты думаешь. Но я не об этом.

— А о том, что ты начала со мной встречаться, хотя я тебе совершенно не нравился. Так?

— А кто ж тебе-то нравился, когда мы начали встречаться? — громко спрашивает она. — Надо полагать, не я. Человек, похожий на меня при плохом освещении, — это еще не я.

Официантка делает музыку погромче. Звенит дверной колокольчик, и в кафе, подгоняемые холодом, заходят человек пять хиппи — судя по запаху, живут они где придется.

— Но я и не об этом, — уже тише продолжает Дина. — Я о том, что все наши отношения строились на чувствах к Элис. Ты ее любишь, я ее ненавижу.

— Ты не можешь ее ненавидеть, — поражаюсь я.

— Иногда ненавижу. Ненавидела тогда, когда пришла к тебе… И ненавижу сейчас.

«Симпли Ред» умолкают; один из хиппи кашляет, слишком сильно для молодого человека.

— А почему ты не бросила меня сразу же после гипнотического сеанса? — удивляюсь я.

Она пожимает плечами.

— Я привыкла к тому, что мужчинам больше нравится Элис. В свое время я нашла, чем себя утешить. Возможно, я надеялась, что все изменится. Но это… — прикасается она к животу, — это слишком серьезный шаг. Слишком много я знаю.

Похоже, мой выход.

— Слушай, — говорю я. — Ты, возможно, не поверишь, потому что… ну, возможно, потому, что ты и так мне уже не веришь… а еще потому, что у тебя такая заниженная самооценка и ты просто отказываешься верить, когда про тебя говорят хорошее, но, по-моему, все изменилось.

— Конечно, — отвечает она, не глядя в мою сторону и язвительно улыбаясь.

— Ты меня изменила.

— Ой, я тебя умоляю.

— Изменила. Я готов признать, что в моей жизни было время, когда я сходил с ума по твоей сестре. Да, возможно, это имело определенное отношение к тому, что ты мне понравилась. Но причин, по которым люди сходятся, — миллион, и далеко не всегда это достойные причины.

Я снова пытаюсь взять ее руку. На этот раз Дина не возражает.

— Какая разница, с чего все началось? Мы вместе. И я никогда больше не вспомню об Элис.

— Никогда?

— Ну, буду вспоминать все реже и реже.

Судя по ее взгляду, лучше всего было сказать «никогда» и уверенно кивнуть головой, но сейчас я не могу врать.

— Ты любишь меня? — спрашивает она, пронзая меня взглядом. — Только меня.

Она высвобождает руку и показывает на себя:

— Вот эту меня?

Трудный вопрос. Я знаю, что любил ее иногда; еще я знаю, насколько по-идиотски это звучит, но ведь такова любовь, она существует мгновениями. Не думаю, что можно любить постоянно. Мы же любим глотками, мгновениями — нежности, грусти, секса; любовь кроется в плавных очертаниях ягодиц и слез. Я любил ее на прошлой неделе, когда она рассказывала про свой страх перед УЗИ; а еще я любил ее прошлой ночью, когда она заснула на моей груди; есть еще часть меня, которая ее любит прямо сейчас, потому что я понимаю, насколько близок к тому, чтобы ее потерять. Достаточно?

— Да, люблю, — отвечаю я, но в ее черно-белом мире мое смущение воспринимается как «нет».

— Нет, не любишь.

— Люблю.

— Вряд ли, — вздыхает она.

Официантка приносит хиппи капуччино и пирожные; я думаю о том, сколько еще подобных разговоров будет у мужчин и женщин.

— Знаешь, во что ты влюблен, Габриель? В упущенную возможность. И Элис для тебя — это вечно упущенная возможность. Ты умеешь любить только в сослагательном наклонении.

Она встает, положив сигареты и зажигалку в сумку.

— Ты куда?

— В Америку.

— Что, прости?

— Я вернусь обратно в Америку. Мне нужны друзья, кто-нибудь, с кем я могу поговорить. А с кем мне здесь разговаривать? Не с сестрой же.

Мне в голову приходит несколько фраз, все они начинаются со слова «получается»: «Получается, это все…», «Получается, надо прощаться…» и еще одна, не совсем с «получается» — «Не уходи. Пожалуйста, не уходи. Скажи, что останешься навсегда». Но это избитые, потертые фразы, а я слишком устал, чтобы придумать что-то новое. И где-то внутри я доволен тем, что она хотя бы не расскажет Элис: моя тайна надежно укрыта ее горечью.

— А как же…

— У меня на Манхэттене есть знакомый гинеколог, которому можно доверять. Он обо всем позаботится.

От ее банальности мне почему-то становится грустно.

— Ну, Габриель, — говорит она, — не надо так. Если бы ребенок пошел в тебя, он бы страдал от лишнего веса и бессонницы, а если бы пошел в меня, то был бы… даже не знаю…

— Красивым, — рискую я.

Да, эта фраза — словно из кино, но ведь я серьезно, абсолютно, черт побери, серьезно; хотя ее глаза и увлажняются, она мотает головой, а по лицу становится понятно, что зря я это сказал.