Федору шел двадцать второй год, когда он направился в Москву. Был он в то время, по впечатлениям М. М. Ипполитова-Иванова, видевшего и слышавшего его впервые в концерте тифлисского Музыкального кружка, худым, бледным юношей. Бросался в глаза его заморенный вид, из-за чего он казался еще более длинным, чем был на деле. Но голос, по словам Ипполитова-Иванова, небольшой и симпатичный, сразу поражал слушателей музыкальностью и искренностью исполнения.

Он уже был в какой-то мере закален жизнью и не боялся трудностей. Кстати говоря, кроме трудностей, он до сей поры почти ничего не встречал. А вместе с ними приходили на помощь какие-то спасительные силы. И все улаживалось. Он и полагал, что дальше тоже все как-нибудь уладится.

Кое-какие деньги у него были. Он немного подкопил, а кроме того бенефис в театре принес ему изрядную сумму, которая, как казалось Федору, даст возможность оглядеться и выбрать лучшее из того, что представится. Он не сомневался, что предстоит выбор. Иного он и не представлял себе.

Покидая Тифлис, он запасся письмами к руководителям Московского Большого театра, которыми снабдили его Форкатти и Труффи. В силу этих писем Федор очень верил. Написал ему рекомендательные письма и Усатов, еще недавно бывший солистом московской императорской оперы. Как же было не верить в то, что все устроится наилучшим образом?

Ехал он в Москву с другом своим Павлом Агнивцевым, который после сезона в тифлисской опере тоже решил попытать счастья.

На почтовой станции в Тифлисе, откуда они должны были держать путь до Владикавказа по Военно-Грузинской дороге, их провожали друзья. Дмитрий Андреевич Усатов с женой Марией Петровной пришел проститься со своими любимыми учениками. Были на станции и друзья по кружку: братья Корш, Мария Измирова. Пришла и Ольга Михеева с матерью, державшаяся несколько в стороне… Всем было грустно, но, кажется, все были убеждены, что Федору следует теперь же пробиваться на казенную сцену.

Пораженный и встревоженный красотою Военно-Грузинской дороги, Шаляпин с волнением вглядывался в горные пейзажи, которые напоминали ему места, где развивается действие «Демона». Он жил рядом в Тифлисе, а никогда в этот мир чудес не заглядывал.

Добрались до Владикавказа. Решили здесь передохнуть, а заодно дать концерт. Договорились о найме помещения. С юношеской предприимчивостью и смелостью отпечатали и расклеили по городу афиши. Все было подготовлено для триумфа. Но суровая действительность опрокинула их мечты: жители Владикавказа почему-то не купили на их концерт ни одного билета. По независящим от устроителей обстоятельствам триумф пришлось отложить до другого, более благоприятного случая.

Из Владикавказа, снова лошадьми, двинулись дальше — в Ставрополь. Здесь проживал старший брат Павла Агнивцева. В Ставрополе сам бог велел повторить попытку дать концерт двух молодых талантов. С трудом сыскали аккомпаниаторшу, жену околодочного надзирателя. С еще большим трудом разучила она нехитрый аккомпанемент. Опять сняли помещение и выпустили афиши. Быть может, потому, что среди выступавших значился Агнивцев, а брата его все в Ставрополе знали, — публика пришла послушать заезжих певцов. Концерт прошел с успехом, и кое-что осталось в пользу артистов.

Повеселев, двинулись поездом дальше. Все было в этом путешествии хорошо и славно, кроме одного эпизода. В вагоне соседи предложили Федору сыграть в карты «по маленькой». Сыграли, и «по маленькой» Федор быстро проиграл 250 рублей, почти все, что у него было запасено.

Он счел за благо скрыть эту неудачу от своего спутника. Но в Москву приехал с изрядно испорченным настроением. Она показалась ему менее гостеприимной, чем должна была предстать перед человеком, который привез отличные рекомендательные письма.

Вторая столица России встретила их весенней суетней, поразила размахом, заставила растеряться. Остановились они в каких-то излюбленных провинциальными артистами меблированных комнатах. В ресторане «Ливорно» на Тверской у них сразу возникло такое чувство, что они и не покидали театральных кулис: их окружали актеры, которых за версту отличишь от простых смертных.

Федор как зачарованный ходил вокруг да около Большого театра, восторженно разглядывал торжественную колоннаду, квадригу коней на фронтоне прекрасного здания.

«Вот это театр! — думал он. — В таком театре служить — какое бы это было счастье!..»

Он понес тифлисские письма к московским театральным начальникам. К управляющему московской конторой императорских театров П. М. Пчельникову, к главному дирижеру Большого театра И. К. Альтани, к хормейстеру и второму дирижеру У. И. Авранеку. Все встречали его любезно, во всяком случае внешне, но крайне сдержанно. Ведь речь должна была идти о дебюте — иным путем в казенные театры артистов не брали. И Федору не отказывали, но откладывали разговор до лучших времен или же, когда заходила речь об этих лучших временах, отмалчивались.