Когда ему объявили, что он принят в труппу, Шаляпин отправил своему тифлисскому другу П. Коршу письмо.

«Ты подумай, я, подзаборный Федя, и вдруг стал артистом императорских театров!» — писал он.

На радостях он даже заказал визитные карточки, на которых было начертано: «Артист императорских театров». В те минуты он, видимо, не подозревал, что именовать себя так он еще не имеет оснований. Нужно было прослужить на казенной сцене десять лет, хорошо себя зарекомендовать на ней, чтобы «свыше» получить право так называться. Но уж очень приятно было видеть, как рядом с его фамилией оттиснуто: «артист императорских театров». В особенности, когда этому артисту всего двадцать два года.

Подошло лето. Нагруженный клавирами опер, которые ему следовало разучить к новому сезону, Федор покинул город и поселился на даче в чарующем своей поэтичной красотой Павловске. Там он учил партии, гулял по парку и, главное, катался на велосипеде. На собственном велосипеде, купленном недорого по случаю.

За минувшую зиму в жизни Федора произошло немало важных событий. Его судьба начала круто меняться. А изменился ли он сам?

Если пристально приглядеться к времени пребывания в Петербурге, то, пожалуй, окажется, что самыми значительными событиями года явились его встречи с Дальским, Андреевым и Филипповым.

Однажды в ресторане Лейнера Шаляпин познакомился с известным артистом Александрийского театра Мамонтом Викторовичем Дальским. Они сразу начали приятельствовать, хотя и не на равной ноге. Дальский стал для молодого певца кумиром. Его разговоры о театре, о профессии актера до такой степени увлекали Федора, что не хотелось расставаться с этим человеком.

Жил Дальский в веселом обиталище столичной богемы, шумных меблированных комнатах «Пале-Рояль» на Пушкинской улице неподалеку от Николаевского вокзала. Это была одна из излюбленных гостиниц петербургских актеров, журналистов, писателей. Скоро и Шаляпин перебрался туда. Он снял себе номер в одном коридоре с комнатой Дальского. Они были неразлучны.

Однако, если бы здесь только шумно веселились, крепко пили и играли до зари, то можно было бы сказать, что год в «Пале-Рояле» — для Шаляпина время, выброшенное на ветер.

Все это было там — и ночные бдения, и вино, и карты, — но не оказалось главным для Федора, хотя в ту пору ему легко было увлечься бытом богемы. К счастью, этого не произошло. И не произошло потому, что главным притягательным центром в «Пале-Рояле» оказались для Шаляпина не новизна столичной художественной среды и не увлекающее поначалу веселое и беспечное времяпрепровождение, а не слишком, быть может, частые часы серьезных бесед с Мамонтом Дальским, который помог ему вглядеться в себя как художника.

Когда через два-три года великая Ермолова увидела Шаляпина в партии Грозного в «Псковитянке» Римского-Корсакова (а происходило это в Московской Частной русской опере) и спросила певца, где и у кого он учился, Шаляпин не задумываясь ответил, что учился он «дальчизму» в «Пале». И разъяснил недоумевающей Марии Николаевне, что имел в виду Дальского и гостиницу «Пале-Рояль»…

Конечно, Мамонт Дальский не учил Федора пению. Конечно, он не готовил с ним новых партий и не корректировал сделанного. Он учил Федора иному: тому, что является единым в оперном театре и драматическом. Он объяснял ему, как от партии, от роли идти к образу.

Шаляпин познакомился с Мамонтом Дальским в пору расцвета этого незаурядного артиста. После пяти лет странствий с провинциальными коллективами Дальский в 1890 году вступил в Александрийский театр и вскоре стал одним из самых популярных актеров этой замечательной по составу труппы.

Его амплуа — герой. Гамлет, Чацкий, Незнамов в «Без вины виноватых», Жадов в «Доходном месте», Глумов в «На всякого мудреца довольно простоты», Самозванец в «Дмитрии Самозванце» Чаева… Это роли разные. Но в каждой из них можно подметить черты личности, выступающей против общепринятых норм, гонимой, бунтующей. Его герои — люди со сложными, противоречивыми характерами, им было тесно, неуютно в привычной среде.

Дарование Дальского в ту пору сочетало в себе черты стихийности и несдерживаемого темперамента с естественностью и правдой чувств. Это покоряло аудиторию, чуткую к силе страсти и напору душевной энергии на сцене, делало Дальского актером, несущим тему бунтарства, и придавало его искусству обаяние чего-то очень современного.

Одной из вершин в его репертуаре был Парфен Рогожин в инсценировке «Идиота» Достоевского. В исполнении Дальского Парфен как бы бросал вызов обществу дворян, аристократов, отстаивая себя как личность, отвоевывая свои права на чувство.

Дальский прослужил на Александрийской сцене десять лет и покинул ее не только потому, что чиновники из театральной дирекции не желали примириться с независимой фигурой этого талантливого актера, не сгибавшегося перед начальством, но и по другой причине. Он был актером-одиночкой. Ему хотелось стать гастролером. По этой стезе он и пошел.

Еще несколько лет его имя гремело во многих городах России. Его дарование было в силе. Но постепенно он стал опускаться. Он деградировал как артист и как личность — на него особенности актерского быта оказали роковое влияние. А помимо этого, анархичность его натуры сказывалась все более и более.