– К какому алтарю? Энди, что случилось?

Пришлось все рассказать.

Потрясенная Лили некоторое время молчала и наконец произнесла:

– Энди, я тебе очень сочувствую. Такое предательство…

– Он сговорился с моими… противниками, – повторяла Энди, все еще не в силах поверить. – Воспользовавшись юридической формальностью, продал мою компанию за моей спиной. Ну кто так делает? Каким человеком надо быть… – Ее щеки были мокрыми от слез, горло словно забито ватой. Она налила себе воды, залпом выпила и наполнила бокал белым вином.

– Энди, у меня просто нет слов.

– И еще я пока гоню от себя мысль, что Эмили, которую я считала одной из ближайших подруг, объединилась против меня с моим же мужем. В голове не укладывается…

Лежа на кровати, Энди услышала, как открылась входная дверь, и у нее противно засосало под ложечкой. Она не знала, как выдержит ближайшие четверть часа.

– Макс пришел, – прошептала она в трубку.

– Поняла. Звони, когда сможешь. Всю ночь, в любое время. Набирай меня, как только будет нужно.

Энди поблагодарила Лили и положила трубку. В дверях появился Макс. От его покаянного вида, большого букета оранжевых тюльпанов и фирменного пакета «Пинкберри» в руках у Энди снова полились слезы. Только на этот раз их сопровождало тошнотворное сознание того, что этот человек ей уже не муж. Энди подтянула Стэнли поближе и спрятала пальцы в шерсти песика.

– Клянусь жизнью Клементины, я не хотел причинить тебе боль, – сказал Макс с порога. – Клянусь тебе ее жизнью! Если не захочешь меня выслушать, знай хотя бы это.

Энди ни на секунду не усомнилась в его словах. Как бы теперь ни было трудно верить Максу, Энди знала – он никогда не стал бы лгать и клясться при этом жизнью дочери.

– И на том спасибо, – сказала она, вытирая слезы. – Но это ничего не меняет.

Макс положил цветы на комод и присел в шаге от кровати. Он не снял пальто и ботинки, будто знал, что не останется. Вытащив из пакета большое мороженое «Пинкберри» – с арахисовым маслом и шоколадом, – Макс протянул его жене, но Энди лишь молча взглянула в ответ.

– Твое любимое.

– Прости меня за отсутствие аппетита в данную минуту.

Он полез в карман пальто и подал Энди ее сотовый.

– Коляску я тоже привез.

– Отлично.

– Энди, я не могу даже сказать тебе, как…

– Так и не надо. К чему копаться в свежей ране? – Энди закашлялась. Горло отекло и саднило. – Я хочу, чтобы ты сейчас ушел, – сказала она, не до конца понимая, насколько серьезный смысл вкладывает в эти слова.

– Энди, поговори со мной! Надо же объясниться! У нас Клем, мы должны думать о ней. Скажи, что мне…

Энди резко вскинула голову. Встретившись взглядом с Максом, она едва сдержала нестерпимый гнев.

– Именно о Клем я сейчас и думаю. Через мой труп она будет расти, глядя, как ее подлец-папаша предает безвольную тряпку-мамашу. Только не моя дочь. Так что поверь мне – в интересах Клементины ты должен уйти.

Глаза Макса были полны слез. За все годы знакомства Энди видела мужа плачущим раз или два, но сейчас его слезы не пробудили в ней никаких эмоций. Он хотел что-то сказать, но промолчал.

– Я уйду, – прошептал он. – Я вернусь завтра, и мы поговорим.

Энди смотрела, как он тихо прикрыл за собой дверь спальни. Через несколько секунд она услышала, что и входная дверь закрылась. «Он не взял одежду, – подумала Энди. – Даже зубную щетку или запасную пару контактных линз. Куда он пойдет? У кого будет ночевать?» Она невольно забеспокоилась, как волновалась бы о своей матери или подруге, о каком-нибудь дорогом человеке. Но, вспомнив, что сделал Макс, заставила себя успокоиться.

С трудом заснув в полночь, в час Энди проснулась, гадая, где сейчас Макс, в два она размышляла, как будет говорить о разводе своим родителям и Джил, в три представляла, что скажет Барбара, в четыре думала о предательстве Эмили, в пять спрашивала себя, как она справится с ролью матери-одиночки, в шесть ее слезы окончательно высохли, но голова раскалывалась от боли из-за отсутствия сна, а в сознании упорно возникали самые худшие сценарии. Болело везде – от ямки под затылком до глазниц, нижнюю челюсть сводило судорогой, потому что всю ночь Энди то и дело стискивала зубы. Даже не глядя в зеркало, она знала, что лицо у нее отекло и пошло красными пятнами, словно она больна или у нее клиническая депрессия (и то, и другое было недалеко от истины). Только взяв Клем из кроватки и прижавшись лицом к светлому пушку на ее головке, Энди немного успокоилась. То, как дочка жадно ест из бутылочки, ощущение на руках ребенка в байковой пижаме, запах ее шелковистой кожи – единственное, что могло заставить Энди улыбнуться. Она поцеловала дочку, вдохнула прелестный запах ее шейки и поцеловала снова.