Лили не оспаривала справедливости решения. Он сознавала, что была рассеянна, неуклюжа и медленно обучалась. Как ни горько было Лили даже самой себе признаться в своей неполноценности, но факты говорили о том, что она не может зарабатывать на жизнь ремеслом, поскольку ей не хватает умения и сноровки. Лили воспитали, чтобы она была украшением, и не ее вина в том, что она не способна служить никаким практическим целям, но это открытие положило конец утешительному чувству, будто она способна на многое.

Лили свернула к дому, внутренне содрогаясь при мысли о том, что назавтра ей незачем рано вставать. Роскошь поваляться в постели допоздна была атрибутом праздной жизни и не входила в распорядок прагматического существования пансиона. Лили предпочитала уходить из своей комнаты как можно раньше и возвращаться как можно позже, поэтому теперь нарочно замедляла шаг, дабы оттянуть неизбежное приближение к порогу своего обиталища.

Однако, подходя к крыльцу, Лили вдруг увидела нечто интересное: порог был занят, собственно, он был заполнен внушительной фигурой мистера Роуздейла. Его присутствие еще сильнее подчеркивало нищету окружающей обстановки.

Зрелище это всколыхнуло в душе Лили неодолимое ощущение триумфа. Через день или два после их случайной встречи Роуздейл заглядывал, чтобы узнать, оправилась ли она от своего недомогания, но с той поры она его не видела и ничего о нем не слыхала, и его отсутствие говорило о том, что он, похоже, борется с собой, дабы держаться от нее в стороне и снова позволить ей скользнуть лишь по краешку его жизни. Если так, то его появление свидетельствовало о том, что борьба не увенчалась успехом, ибо Лили твердо знала: он не из тех, кто попусту тратит время на бестолковое сентиментальное баловство. Он был слишком занятой человек, слишком практический и, более того, — сверхозабоченный собственным продвижением, чтобы позволить себе столь невыгодные отступления.

В сине-зеленой гостиной с пучками сушеного ковыля и черно-белыми сентиментальными гравюрами он огляделся с нескрываемым отвращением и опасливо положил шляпу на пыльную консоль, украшенную статуэткой Роджерса.

Лили присела на один из палисандровых диванчиков, обитых плюшем, а он расположился в кресле-качалке, задрапированном крахмальной салфеткой, неприятно царапавшей розовую кожу над воротничком.

— Ну и ну, вы не можете здесь оставаться! — воскликнул он.

Лили позабавил его тон, она усмехнулась:

— Не уверена, что могу, но я урезала траты, и, скорее всего, думаю, мне удастся позволить себе эту комнату.

— Позволить себе? Я не это имел в виду — это место не для вас!

— Но это то, что я имею в виду, поскольку всю последнюю неделю сижу без работы.

— Без работы, без работы! Что вы такое говорите! Даже мысль о том, чтобы вы работали, — нелепость. — Он выстреливал фразы резкими, короткими толчками, словно внутри его извергался вулкан негодования. — Это фарс — безумный фарс! — повторил он, буравя взглядом удлиненное отражение комнаты в заляпанном зеркале между окнами.

Лили с прежней улыбкой приняла его увещевания.

— Я не понимаю, почему для меня нужно делать исключение… — заговорила она.

— Потому что вы — это вы, вот почему. И ваше пребывание в подобном месте — это возмутительное безобразие, я не могу спокойно говорить об этом.

По правде сказать, Лили никогда еще не видела его таким потрясенным, куда только девалась его прежняя невозмутимость. И было даже что-то почти трогательное в этой невысказанной борьбе с переполнявшими его эмоциями.

Роуздейл так стремительно вскочил с кресла-качалки, что оно встало на дыбы у него за спиной, и подошел к ней:

— Послушайте, мисс Барт, на следующей неделе я уезжаю в Европу — в Париж и Лондон на несколько месяцев, но я не могу оставить вас в таком состоянии. Просто не могу. Я знаю, это не мое дело, и вы довольно часто давали мне это понять, но все становится только хуже, и вы должны согласиться, что вам необходима хоть чья-то помощь. Вы говорили мне как-то о некоем долге Тренору. Я знаю, что вы имеете в виду, и питаю глубокое уважение к вашим чувствам.

От неожиданности кровь прилила к бледным щекам Лили, но он, не дав ей и слова вставить, продолжил:

— Так вот, я дам вам взаймы, чтобы заплатить Тренору, и не стану… я… нет, вы погодите, дайте же мне договорить. Я имею в виду, что это будет просто деловое соглашение, как это происходит обычно между людьми, — не более. Теперь скажите, какие у вас есть возражения?

Румянец Лили стал еще гуще, в нем смешались унижение и благодарность, и оба состояния вылились в неожиданно мягкий ответ: