После нескольких чашек чая и порции тушеных устриц ее сознание прояснилось, а мысли оживились, когда она снова вышла на улицу. Лили поняла, что вот сейчас, пока она сидела в ресторане, в ней помимо воли созрело окончательное решение. Благодаря этому открытию она ощутила некую иллюзию деятельности — ее бодрила мысль о том, что у нее есть причина торопиться домой. Чтобы продлить это приятное ощущение, Лили решила пойти пешком, но расстояние было так велико, что она то и дело бросала тревожные взгляды на уличные часы, встречавшиеся по пути. Одним из удивительных открытий ее безработного состояния было то, что времени, когда оно предоставлено самому себе и не заполнено конкретными делами, нельзя доверять — оно движется непостижимым образом. Обычно оно ползет, но как только ты поверишь в это и станешь рассчитывать на его медлительность, время вдруг срывается на невообразимый дикий галоп.

Правда, дойдя до дома, Лили отметила, что час еще достаточно ранний и можно присесть отдохнуть несколько минут, прежде чем приступить к исполнению задуманного. Оттяжка не слишком поколебала решимость Лили. Внезапно открывшаяся ей внутренняя сила одновременно страшила и возбуждала — она видела, что все будет легче, гораздо легче, чем она представляла себе прежде.

В пять часов Лили встала, открыла дорожный сундук и вынула из-под платьев запечатанный сверток. Вопреки ожиданиям, ни единый нерв в ней не дрогнул, когда она взяла сверток в руки. Лили словно была закована в крепкую броню безразличия, как будто неистовым усилием воли удалось наконец привести в оцепенение утонченные чувства.

Лили снова надела уличный костюм, заперла дверь и вышла на тротуар. До вечера было еще далеко, но потемневшее небо набрякло дождем, а холодные порывы ветра сотрясали вывески над уличными лавками. Она дошла до Пятой авеню и не спеша направилась на север. Ей достаточно хорошо были известны привычки миссис Дорсет — после пяти та обычно была дома. Конечно, она могла и не принимать, особенно таких нежданных визитеров, от которых наверняка отгородилась, отдав особые на то распоряжения дворецкому, однако Лили загодя написала записку, которую собиралась послать, чтобы ее впустили.

Лили рассчитала время так, чтобы пешком дойти до дома Дорсетов, полагая, что от быстрой ходьбы на холодном воздухе ее нервозность уляжется. Но на самом деле она чувствовала, что в этом нет никакой нужды. Лили спокойно и непоколебимо предвкушала встречу.

На Пятидесятой улице тучи внезапно прорвались и струи ледяного дождя хлынули ей в лицо. У нее не было с собой зонтика, и легкое весеннее одеяние мгновенно промокло. До места оставалось еще полмили, поэтому Лили решила перейти на Мэдисон-авеню и сесть в трамвай. Когда она свернула в переулок, в душе шевельнулось смутное воспоминание. Строй зеленеющих деревьев, свежая кирпичная кладка и известняковые фасады, георгианский доходный дом с цветочными ящиками на балконах соединились в одну знакомую сценку. Именно по этой улице шли они с Селденом тем сентябрьским днем два года назад, чуть впереди — крыльцо, на которое они поднялись вместе. Воспоминание выпустило на волю стаю оцепеневших чувств — страстные желания, сожаление, надежды, пульсирующую боль единственной весны, какую знало ее сердце. Было странно идти мимо его дома с такой целью, как у нее. Внезапно она увидела свой поступок его глазами — и от стыда при мысли о его причастности, о том, что для достижения цели ей придется торговать его именем и нажиться на тайне его прошлой жизни, кровь похолодела у нее в жилах. Какой долгий путь прошла она с того памятного их разговора! Уже тогда она стояла на дорожке, по которой ступала теперь, уже тогда она оттолкнула его протянутую руку.

И вся ее обида на его мнимую холодность была сметена нахлынувшим воспоминанием. Дважды он готов был ей помочь — помочь своей любовью, так он сказал ей тогда, — и если в третий раз он, казалось, подвел ее, кого ей винить в этом, кроме себя?.. Что ж, эта часть ее жизни завершилась, и она не знала, почему все время мысленно цепляется за нее. Но внезапное тоскливое желание увидеть его не проходило, оно стало неотвязным, как голод, стоило только Лили остановиться на тротуаре напротив его подъезда. Темную и пустынную улицу заливал дождь. Лили привиделась его тихая комната, полки с книгами, огонь в очаге. Поглядев наверх, она заметила в его окне свет, а потом пересекла улицу и вошла в дом.

Библиотека выглядела точно так, как Лили себе представляла. Лампы под зелеными абажурами отбрасывали умиротворяющие круги света в надвигающихся сумерках, в камине мерцали огоньки, и кресло Селдена около очага отодвинулось в сторону, когда он вскочил, чтобы приветствовать ее.

Он справился с первым удивлением и стоял молча, ожидая, что она заговорит первая, а она застыла на пороге, ошарашенная нахлынувшим потоком воспоминаний.

Тут ничего не изменилось. Она узнала полку, с которой он снял Лабрюйера, и потертую ручку кресла, к которой он наклонился, изучая драгоценный том. Но тогда яркий сентябрьский свет, казалось, заполнял комнату, включая ее во внешнюю вселенную, а теперь лампы под абажурами и жаркий камин, отделяя комнату от наступавшей темноты, придавали ей оттенок интимности.

Постепенно осознав, что Селден молчит от удивления, Лили посмотрела на него и сказала просто:

— Я пришла сообщить, что сожалею о том, как мы расстались, и о том, что я сказала в тот день у миссис Хэтч.

Слова слетели с губ сами по себе. Даже когда она поднималась по лестнице, у нее и в мыслях не было придумать предлог для визита, но сейчас она испытывала жгучее желание разогнать тучу недоразумения, висевшую между ними.

— Мне тоже было жаль, мы не должны были вот так расстаться, — с улыбкой ответил Селден. — Но я не уверен, что в том нет моей вины. К счастью, я предвидел этот риск.

— Другими словами, вам безразлично? — Прежняя ирония сорвалась с ее уст.

— Другими словами, я был готов к последствиям, — поправил он добродушно, — но мы поговорим об этом позднее. Идите сюда, поближе к теплу. И позвольте предложить вам это кресло и подложить подушку.

Пока Селден говорил, Лили медленно дошла до середины комнаты и остановилась у письменного стола. Лампа, повернутая к ней, отбрасывала преувеличенные тени на ее бледное, чуть осунувшееся лицо.

— Вид у вас усталый, сядьте же, — повторил он ласково.