Борина и Фени на похоронах не было. Борин вместе с командиром и сотнею добровольцев отправился в местечко выбивать засевших там офицеров и организовывать власть и охрану жителей. Феня же осталась при раненых и вместе с обозом шла за головным отрядом в Михайловское, занятое партизанами.

К вечеру поле обезлюдилось совсем. Скользили по траве оранжевые закатные лучи. Могильные бугры отбрасывали темно-фиолетовые тени, и над пустынной тихой степью нависли серо-синие дождевые тучи.

В уцелевшей траве затрещали кузнечики. Кругом было безмятежно и тихо, точно в этих местах ничего и не происходило.

Вечером в местечке не было ни стрельбы, ни суматохи. Регулярные части белой армии ушли за несколько десятков верст на юг. Линия красного фронта к вечеру перекинулась за двадцать верст за местечко. Роль отряда была выполнена блестяще.

Вечером в здании бывшего совета заседал штаб отряда с уполномоченным реввоенсовета армии. Он привез с собою три ордена Красного знамени. Эту награду получили, по общей просьбе, еще до собрания командир, Борин и Федор.

Из суммы реввоенсовета и из трофейного золота реввоенсовет армии отпустил на усмотрение штаба партизанов около десяти тысяч рублей золотом на помощь пострадавшим от белого террора партизанам. Кроме наград и денег, уполномоченный высшего командования армии привез приказ штабу сдать оружие, распустить крестьян по домам, а батальон Вохра направить с оружием отрядов в распоряжение штаба армии. Общую радость и бодрость омрачали воспоминания о бое. Как живая стояла в воображении каждого героическая смерть Арона.

— Наши товарищи никогда не умирают, — говорил Михеев всякому, кто заводил с ним разговор об Ароне. Но глаза его поминутно наполнялись слезами.

— Знаешь, Федор, — сказал он как-то другу, — а он, Арон, мне в санаторий конфекты приносил… такой товарищ был!

Решили утром устроить митинг, чествовать героев — партизанов и после митинга распустить отряд. Перед сном Борин сказал Федору и Михееву:

— А завтра в путь, друзья, мешкать нечего. Что-то там теперь в городе, даже трудно представить. Наверно организация разгромлена. Нужно скорее воскресить работу в губернии. Мне кажется, что я не дождусь завтрашнего дня.

На Большой площади перед Советом собрались толпы жителей местечка и ближайших сел. Все они были разодеты по праздничному. Уже близилось к полудню, и солнце ослепительно заливало ярким светом ветхую церковку в стороне, за железной решеткою, маленькие приземистые домики с подслеповатыми окнами, местами с закрытыми ставнями. Среди волнующихся тысяч голов виднелись степенные седовласые седобородые лица стариков и цветные платки женщин. Среди взрослых бегали ребятишки, белобрысые и голосистые. На голубом небе ни облачка.

На балконе дома Совета, откуда всегда говорились речи, стояли штабные товарищи и уцелевшие члены Совета.

Целый десяток красных флагов свисал с перил балкона вниз к толпе. Большой красный стяг развевался под крышей.

— Начинаем? — спросил член ревсовета у Борина.

Это был высокий стройный человек, восточного типа в солдатском костюме.

— Начнем, — согласился Борин. Осмотрел толпу и начал: «Товарищи и граждане, внимание». — Голос его потонул в уличном шуме, но ближние придвинулись к балкону, остальные за ними, и понемногу площадь затихла.

— Товарищи-крестьяне, — прокричал член реввоенсовета. — Митинг в честь побед красного оружия и освобождения местечка объявляю открытым.

Площадь молчала.

— Слово от имени партизанского отряда, освободившего местечко от белых, предоставляю начальнику его, т. е. военкому, товарищу Борину!

— Просим, просим, — раздались из толпы несколько десятков голосов, принадлежавших красноармейцам и партизанам отряда.

Борин подошел к перилам балкона. Кто-то крикнул «ура»! Этот крик подхватили сразу тысячи голосов и площадь вновь замолкла.

«Товарищи-крестьяне, — начал Борин, опираясь руками о перила балкона и наклоняясь над толпою. — Прежде всего мы должны вспомнить о тех, кто своей жизнью пожертвовал за ваше освобождение от царских генералов, кого мы еще вчера имели в своих рядах живыми. Товарищи, обнажим наши головы перед теми, кто отдал все что мог трудовому народу, даже свою жизнь».

Многие на площади, до тех пор стоявшие в шапках и картузах, сняли их и уже больше не одевали.

«Товарищи, — продолжал Борин. — Они не только отдали свои жизни делу вашего раскрепощения. Нет, они в тяжелых мучениях отдали их вам. И целые тысячи, десятки и сотни тысяч самых лучших из вас, из рабочего класса, гибли и гибнут в смертельном бою с нашими врагами. Товарищи, не забывайте о них. Никогда не забывайте, какие бы лишения вам ни приходилось переносить. Пусть всегда перед вашими глазами будут эти дорогие нам тени павших борцов. Товарищи, труден наш путь! Еще многие лягут на этой дороге — но мы победим, победа за нами.

Вот вы, трудовое крестьянство, пом…» — Борин внезапно оборвал свою речь. Все, кто был на балконе, хлынули к перилам. Над площадью оттуда-то сверху трещала дробь пулемета. Толпа на площади шарахнулась в разные стороны, давя и опрокидывая все на пути.

— Провокация! — закричал член реввоенсовета Борину.

— Стреляют с колокольни в церкви, — крикнул командир, перемахнул через балкон на площадь и с четырьмя красноармейцами побежал наискось через площадь к церковке. Там он скрылся за оградой.