— Братцы, вы ли это?! — закричал Вася, на ходу соскакивая с коня. На глазах вдруг блеснули слезы.

Трудно видеть мужские слезы, даже если это слезы радости…

Корольков долго тискал друзей в своих объятиях. Конь терся мокрым храпом о его спину, лязгая передним копытом по гальке.

Потом отошли к голой колодине-выворотню, принесенной разливом реки, и уселись рядком.

— Ну, кто бы мог подумать, кто бы мог подумать!.. — время от времени восторженно восклицал Корольков. — Встретиться — и где!.. — Он отпустил подпруги коню, достал из переметной сумы офицерского седла флягу, круг колбасы, полбуханки хлеба, три солдатские кружки.

— Принимай, Захар, у дивизионного каптенармуса выпросил ради такого случая.

— Это добре! — крякнул Агафонов, потряхивая флягу. — Спирт?

— Спирт. Давай, Гриша, орудуй.

Выпив, ударились в воспоминания. Кого и чего только не вспомнили! И смешное, и горькое, и радостное, и печальное. За эти два часа перед каждым прошла вся его жизнь.

Когда настало время расставаться, Захар попросил:

— Вася, дай я хоть посижу в седле.

— А чего же! — Корольков охотно подал повод. — И добрый же конь, братцы! Никогда еще такого не было у меня, от комдива перешел ко мне. Второй год езжу.

У Захара радостно напряглись, запели все мускулы, когда он взялся за луку и гриву коня. Даже малейшей тяжести не почувствовал он в теле, вскакивая в седло.

— Гляди-ко, да ты будто и не слезал с коня! — изумился Корольков.

— Тоскую, Вася, всегда тоскую… Так бы и не сходил с седла.

Захар тронул каблуками рыжие бока, конь заплясал на месте, прошелся иноходью по кругу. Захар попросил у Королькова клинок, легко снял пару лозин, вздохнул: «Не хочу бередить душу!» — и спрыгнул на землю.

Лежа на верхней полке и прислушиваясь к перестуку колес, Захар долго не смог уснуть. В беспорядке проплывали картины воспоминаний, а он все думал, думал, мысленно вглядываясь в шеренги запыленных краг и ботинок, торчащих носками кверху из-под брезента, в серебристую сталь клинка Васи Королькова. Захар понимал, чувствовал: какая-то незримая грань пролегла в его жизни между всем тем, что осталось позади, и тем, что смутно виделось теперь в будущем. Захар как бы прозрел и понял, что жизнь куда сложнее, ярче, драматичнее, чем до сих пор он считал. Боевая «романтика» начисто испарилась при виде сгоревших танков и обугленного человеческого тела.

И впервые в жизни Захар лицом к лицу столкнулся с жестоким, беспощадным, бесчеловечным миром — миром врагов. И оттого еще светлее стало для него все, чем он жил, что окружало его на этих милых сердцу просторах, под голубым сводом небес. Как все дорого ему теперь! С обостренным чувством жажды мечтал он отдаться любимому делу — строить, строить, строить! И познавать! О, как мало узнал он в свои двадцать семь лет! Жажда новых знаний клокотала у него в душе.

Чувство радостного обновления не покидало его всю дорогу до Комсомольска. Даже люди казались ему другими — добрыми, родными, и каждому хотелось улыбнуться.

На хабаровском вокзале он услышал по радио «Славянский танец» Бородина и сказал Агафонову:

— Подожди, Гриша, посидим.

— Что такое? — не понял тот.

— Слышишь, «Славянский танец». Не могу равнодушно слушать.

— А слышишь хорошо?

— Немного мешает звон в правом ухе. Но я уже привык к нему, делаю «поправку на шумы»…

В городском парке Захар любовался красками поздних цветов, с трепетным чувством впитывая прелесть их нежнейших тонов и оттенков.

А потом в оставшееся до посадки на пароход время он ходил по книжным магазинам. В течение суток, пока пароход шел до Комсомольска, Агафонов устал от молчания, потому что Захар как зарылся в учебники, так и не отрывался от них.

— Не поеду с тобой никогда! — ворчал Агафонов за обедом, поглядывая на друга, уткнувшегося в книгу.

…Пароход пришел в Комсомольск уже в сумерки. Какова же была радость Захара, когда он увидел в толпе встречающих родные лица — Настеньку с сыном на руках и Лелю Касимову с Наташкой. Захар почувствовал, как слезы застилают глаза, и украдкой смахнул их, делая вид, будто поправляет кепку.

Первой кинулась к нему Наташка, завизжав на весь дебаркадер.

— Папочка!.. Тебя не убили, папочка, нет? — спрашивала она, поворачивая мягкими ладошками его черное от загара лицо то в одну, то в другую сторону. — А у меня есть братик, такой красивенький!..

Этот братик беспробудно спал и не изволил проснуться даже тогда, когда впервые в жизни оказался на руках отца.

— Ну как твое ухо, Зоренька? — было первым вопросом Настеньки. — Слышишь?

— Немного позванивает.