— Только что закончилась конференция, завтра будут выборы.

Каргополов старался выглядеть спокойным.

— У тебя вода есть? Принеси, пожалуйста. — Жадно выпив, продолжал: — Сейчас выступал Смирнов с заключительным словом… Я не пошел домой, побаиваюсь… Да и Леля пусть уснет спокойно. Решил заглянуть к тебе. Ну так вот. Все недостатки — слабую внутрисоюзную работу, случаи прогулов комсомольцев, недоделки в политической учебе — Смирнов объявил преднамеренными, мол, руководство горкома комсомола все это подстроило с целью вредительства и диверсии. Ну и завершил речь тем, что, мол, организация проглядела сына попа в руководстве, на поверку оказавшегося врагом народа. Понял?..

Каргополов едва переводил дух.

— Видна тут и аникановская подтасовка. Ты посмотри, как он вывернул дело? Тебя обвинил, Захар, в зажиме стахановского движения, подвел под это политическую базу в том смысле, что твой дядя у Деникина служил. А меня обвинил в том, что я покрывал тебя потому, что мы, дескать, дружки. А дружки потому, что у меня отец был попом, а у тебя дядя белогвардеец. Ну не сволочь ли, а? Вот увидишь, он станет секретарем горкома комсомола! Видно по тому, как с ним запанибрата Смирнов. Я попытался дать объяснение. Куда там! И слушать не стали. Смирнов так и сказал: «Врагам народа комсомольскую трибуну мы не предоставим».

Каргополов ушел от Захара около двух ночи. А назавтра Ивана арестовали.

Леля не плакала. Вялая, безразличная ко всему, подписала акт о сдаче столовой, встала и медленно пошла к двери. Переступив порог, обернулась, сказала усталым голосом:

— Все это неправда, Каргополов никогда не был врагом народа…

Словно пьяная, шла она по дощатому тротуару, не замечая полуденного зноя, машин, поднимавших клубы пыли, не различая лиц прохожих. «Враг народа…» — эти два страшных слова только и владели ее сознанием. «Что же мне делать? Пусть арестовывают и меня. Ванюша… Милый мой Ванюша!» И она заплакала прямо на улице лютыми, горючими слезами.

А на другой день Захара уволили с работы как зажимщика стахановского движения и пособника Каргополова — врага народа…

Захар чувствовал себя как бы подвешенным в пустоте.

Он пробовал ходить в управление строительства, в горком партии. Там его выслушивали, даже выказывали сочувствие, но посоветовать ничего не могли — решение городской конференции! Он пробовал искать любую работу, хоть грузчика. От него отмахивались, как от чумного.

Не было Платова, не было Каргополова, не было в горкоме Бутина, нет больше Саблина — людей, которые знали его и доверяли ему. В горком комсомола он даже не пошел — там вторым секретарем теперь Аниканов.

Что же делать? Уезжать из Комсомольска? Нет, Захар и думать об этом не хотел. «Не может быть, — в конце концов решил он, — чтобы правда не восторжествовала. Напишу письмо в Президиум ВЦИК».

Целыми днями Захар не выходил из дому, занимался с детьми, но большую часть времени просиживал за столом, листая книги, набрасывая чертежи машин.

Как-то к нему подсела Настенька, посмотрела на его бумаги, спросила устало:

— Зоря, ну что же мы будем делать? Денег у нас самое большее на месяц. Я еще в декретном, и мне не разрешат раньше времени выйти на работу. Чем будем жить?

Захар ждал этого вопроса, страшился его, давно искал на него ответа. И сейчас он долго молчал, наконец проговорил:

— Думаю, Настенька, все время думаю…

— И что же ты надумал?

— Ехать в Николаевск на кетовую путину. Она скоро начнется. Говорят, там в разгар путины люди хорошо зарабатывают. Скажу, что нахожусь в отпуске, решил подработать. Авось поверят.

— А если не поверят, потребуют справку? — Настенька усталыми глазами посмотрела на мужа.

— Все равно уговорю! И привезу на зиму соленой кеты и икры.

В дверь постучали. Пришла Леля — исхудавшая, вся какая-то высохшая, изможденная.

— Как дела, Леля?

— Да никак. Я, наверно, Зоря, с ума сойду. Думаю, думаю — и не пойму. Неужели такое может быть при Советской власти? А не вредительство ли это — арестовывать ни в чем не повинных людей? И кому теперь верить?

— А я это так понимаю, Леля, — заговорил Захар, — это просто паника. А в панике люди теряют рассудок и начинают избивать своих же. Второго августа, когда мы стояли в районе Хасана и ждали приказа о выступлении, у нас произошла паника. Вроде бы все хорошо охранялось: пулеметы наготове, дежурила одна рота в танках — и вдруг ночью поднялась стрельба, крики, топот ног… Меня из палатки будто ветром выбросило, не помню, как и выскочил. Впечатление такое, что на нас напали японцы. С полчаса продолжался переполох. А назавтра выяснилось — всему виной корова. Зашла, понимаешь, в охраняемую зону, а наши со страха пальнули в нее. Она затопотала. По ней из пулемета другой секрет — принял, наверно, за японскую кавалерийскую разведку. И пошли палить!.. — Захар невесело улыбнулся. — Нечто подобное, мне кажется, происходит и у нас сейчас в масштабе города.