– Ну, я пошла...
– сказала она. Галина Николаевна всплеснула руками и воскликнула:

– Лина! Вы все-таки собрались? После всего! Вы с ума сошли, я не пущу вас!

Лина молча надевала сапоги - остроносые, на высоком каблуке, не торопясь заправляя в них брюки.

– Я... я вас любить не буду!..
– беспомощно, по-детски закончила Галина Николаевна. Лина усмехнулась невесело:

– Будете, тетя Галя. Куда вы денетесь... Она подошла к Галине Николаевне - высокая, на каблуках, тонкая, положила обе руки на ее старческие плечи и негромко проговорила своим голосом чуть расстроенной виолончели:

– Уж небо осенью дышало, тетя Галя, уж меньше становился день...
– и вдруг сказала длинную фразу на каком-то чужом языке.

– Это кошмар!.. Вы, конечно, останетесь там ночевать.

– Ну, я надеюсь, меня не выгонят.

– Возьмите на всякий случай деньги на такси. Вдруг придется возвращаться вечером одной.

– Вы полагаете, меня все-таки могут выгнать?
– весело спросила она.

– Ох, Лина, Лина...

– Лина надела пальто - тоже черное, обмотала шею черно-красным полосатым шарфом.

– Нюра!
– сказала она из прихожей.
– Прощайте. Спасибо вам.

– Мне-т за что?
– откликнулась Нюра, немного оторопелая.
– Вам дай бог...

Уже в дверях Лина неожиданно повернулась и сказала, придерживая дверь:

– Я вот думаю - а как она спину брила? А, Галина Николаевна? Вот где трагедия!..

– Идите наконец, ненормальная!
– махнула рукой расстроенная Галина Николаевна. Дверь захлопнулась. Слышно было, как на лестничной клетке простучали по кафельному полу Линины каблучки, - и все стихло.

Галина Николаевна приплелась в кухню, села на табурет, напротив Нюры та допивала чай, - и тихо сказала себе:

– Хоть бы она десятку нашла в кармане... Ведь не заметит, такая рассеянная...

Нюра вздохнула, зачерпнула вишневое варенье и опустила ложку в чай. Она опять подумала о своей Вальке.

– Непутевая?
– сочувственно спросила она Галину Николаевну, кивая на дверь.

– Кто?
– та смотрела на Нюру, не понимая.

– Ну... племяшка... или кто она вам?

– Нюра!
– удивленно воскликнула Галина Николаевна.
– Вы что? Это же Лина! Вы не узнали? Вы же так любите на ее портрет смотреть... Нюра тихо ахнула и откинулась на стуле.

– Вот те на...
– медленно проговорила она.
– А я-то весь день думала где ее видела? Не признала...

Теперь ей уже было непонятно: как же, в самом деле, она не узнала Лину? Может быть, потому, что на портрете та смотрит вбок, ускользающим взглядом, а - живая, настоящая заглядывает прямо в глаза?

Нюра пожала плечами и повторила:

– В косыночке этой... веснушки... така молоденька... Не признала.

– Молоденька...
– с горечью сказала Галина Николаевна.
– Ей уже под тридцать, Нюра. У нее уже Андрюшка на будущий год в школу пойдет... С мужем рассталась давно...
– И еще раз тихо добавила: - Под тридцать... А счастья не было и нет.

– Ишь ты...
– вздохнула Нюра понимающе и тронула Линину книгу на подоконнике - черно-белую.

– Не по-русски чего-то написано.

– По-английски. Это Торнтон Уайлдер, писатель такой...

– Ишь ты, - еще раз удивилась Нюра, - так - прямо и шпарит?

– Лина преподает язык в институте.

– Вот те и девочка, - подытожила Нюра...
– Ладно, хорошо у вас, однако идти пора... Позвоню только кое-кому... Можно, Галинниколавна?

– Ну конечно, Нюра, - рассеянно кивнула та, продолжая думать о своем. Представляла, как Лина едет сейчас в метро - в черном пальто, черной шляпке, шарф черно-красный вокруг шеи обмотан, вокруг шеи... А может, вспоминала лицо своего - молодого Володи, с рассыпанными на лбу темными волосами, с ухмылкой веселой и этим: "Почему фильде-перс? Почему не фильде-грек?".

Нюра порылась в своей хозяйственной сумке, достала красную записную книжку, всю исписанную - ой-ей - какими адресами, и уже на пороге спальни обернулась вдруг и спросила:

– Галинниколавна, а портретик-то кто с ее делал? С Лины-то?

– Брат. Он художник.

– А-а...
– протянула Нюра.
– Ну, тогда понятно... От брата не скроешься. Брат родной - он все видит. Ему улыбайся, не улыбайся.

– Да, - сказала Галина Николаевна.
– Очень талантливый художник, но тоже, знаете, Нюра, - свои капризы, свой характер. Эти таланты обычно такие тяжелые люди.