— Тебе лучше спать в повозке. Там тебе будет теплее.

— Я хочу видеть звезды, — ответила Олимпиада. — Хочу видеть Охотницу.

Олимпиада легла, и ее разум легко перелетел назад на Самофракию, в Ночь Мистерий. Женщины, множество женщин, танцевали в роще — пили, смеялись, жевали священные семена, приносящие видения, яркие цветные грезы. Затем процессия с факелами переместилась во дворец, и Олимпиада помнила, как они отнесли ее в постель Филиппа.

Она ждала, сознание ее было напряжено, все цвета были сверхъестественно яркими… красные поручни, желтые шелка, золотые кубки.

И он пришел к ней — лицо его, как предписывал ритуал, скрывал Шлем Хаоса. Она чувствовала металл у себя на щеке, чувствовала, как его тело покрывает ее, словно нагретый у огня плащ.

Ворочаясь под одеялами, Царица Македонии спала под звездами.

Парменион бодрствовал лежа под теми же звездами, вспоминая ту же ночь. Его чувство стыда было сильным, почти болезненным. Многие дела в его жизни оставляли горький след, многие оставляли шрамы на теле и в душе. Но стыд был для спартанца новым чувством.

Ночь была такой же, как эта, звезды сияли как самоцветы на сабле, воздух был чист и свеж. Филипп опьянел, пока ждал свою невесту; он свалился на скамью как раз тогда, когда женщины ввели его новую жену в опочивальню.

Парменион наблюдал в щель между занавесями за Олимпиадой, голой, с великолепным сверкающим телом, ждущей… ждущей.

Он пытался убедить себя, что крайне важно, чтобы брак состоялся в эту ночь, напомнил себе, что Филипп говорил именно так.

«Если я не буду с ней в Священный Час, то свадьба будет расторгнута. Можешь поверить в это, Парменион?»Но не поэтому спартанец надел тот древний шлем. Он смотрел на обнаженную женщину — и желал ее, как не желал никого с той поры, как его любовь забрали у него четверть века тому назад. Он занялся с ней любовью и, когда она заснула, он прошел к Филиппу, переодев бессознательного Царя в шлем и плащ, а затем отнес его в ее постель.

Ты предал Царя, которому поклялся служить. Как ты оправдаешь себя?

Ночь была тиха, и Парменион встал. Потеплее укутавшись в свой черный шерстяной плащ, он вышел туда, где часовые несли вахту.

— Я не сплю, господин, — сказал первый из них. Парменион не узнал его в темноте.

— Не сомневался в этом, — ответил ему военачальник. — Ты солдат Македонии. — Он вышел из леса и направился к берегу Галиакмона. Вода была темна, как воды Стикса, но сверкала в свете звезд. Он сел на валун и стал думать о Дерае.

Пять дней любви — страстной, отчаянной любви. Потом они забрали ее у него, переправили к берегам Азии, где бросили в море со связанными руками. Жертва богам, чтобы они защитили Спарту.

И как Спарте нужна была защита! Парменион вспомнил битву при Левктрах, где его стратегический гений принес поражение спартанской армии, крушение спартанской мечты.

«Ты — Парменион, Гибель Народов,»— говорила ему старая провидица. И как же она была права. В прошлом году он повел македонян против иллирийского Царя, Бардилла, и разгромил его армию. Старый Царь умер через семь месяцев после поражения, и его царство лежало в руинах.

Глядя на звезды, Парменион представлял себе лицо Дераи, ее пламенно-золотые волосы, ее зеленые глаза.

— Что я есть без тебя? — прошептал он.

— Говоришь сам с собой, командир? — спросил голос неподалеку. Молодой солдат вышел из тени на берег реки.

— Это бывает, когда мужчина стареет, — сказал ему Парменион. Луна вышла из-за туч, и спартанец узнал Клейтона, молодого солдата из восточной Македонии, который присоединился к армии прошлой осенью.

— Тихая выдалась ночь, господин, — сказал Клейтон. — Ты молился?

— В некотором роде, да. Размышлял о девушке, которую знал когда-то.

— Она была красивая? — спросил молодой человек, положив копье на камень и сев рядом с военачальником.

— Она была очень красива… Но она умерла. Ты женат?

— Да, господин. У меня жена и двое сыновей в Кровсии. Они переедут в Пеллу, как только я смогу арендовать дом.

— Что ж, когда-нибудь это произойдет.

— О, думаю, что очень скоро, господин. Грядет еще одна война. С боевым жалованьем я смогу снова увидеть Лацию уже через шесть месяцев.

— Так ты хочешь войны? — спросил Парменион.

— Конечно, господин. Это наше время. Иллирийцы повержены, пеонийцы тоже. Скоро то же самое произойдет на востоке с Фракией, или на юге с Ферами. Или, может быть, с Олинфом. Филипп — это Царь-воитель. И он увидит ту армию, о которой мечтал.

— Не сомневаюсь, что увидит, — согласился Парменион, вставая. — И я надеюсь, ты скоро получишь свой дом.