Ага, значит, мы снова очутились на зыбкой почве выбора сторон. С одной стороны мама и я — вечные пессимистичные реалисты. С другой — отец и Эмма — бодрые, энергичные, светящиеся уверенностью, что мир прекрасен, а я не соглашаюсь с ними только потому, что в это не верю. Хотя хотел бы.

Я принялся крутить в руках салфетку, но тут же бросил это занятие, потому что оно выдавало неуверенность, которой я не чувствовал. Я твердо верил в то, что должен был сказать отцу. Другое дело, что мне очень не хотелось этого говорить.

— Пап, это вообще не та ситуация, которая может наладиться. Это просто то, что есть, и никаким волшебным образом она не изменится. Что бы я ни делал, я все равно не смогу жить так, как другие.

Отец отвернулся к окну, так что я не мог увидеть его лица.

— Не надо так говорить. Дело не в тебе.

Я откинул голову назад и закрыл глаза, чувствуя пульсирующую боль в груди, словно кто-то меня ударил.

— Нет, во мне! Ты ведь даже разговариваешь со мной не так, как с Эммой!

От этих слов отец шумно выдохнул, с хрипом, похожим на смех.

— Это не имеет никакого отношения к Эмме! Видит бог, я изо всех сил стараюсь понять, что тебе нужно, но это так сложно! С тобой всегда все было непонятно, но это не значит, что я не старался. Да, это единственное, что мы можем: стараться поступать правильно.

Я хотел сказать ему, что в моем случае правильнее положиться на то, что работает, а не отдавать под мое начало кучу малышей, но тут пришла Эмма. Она прошлепала через кухню и распахнула холодильник.

Я молчал, отец даже не повернулся.

Эмма порылась в ящике для овощей, потом посмотрела на нас с отцом.

— Ты зря так грубо вел себя с Джанис, — заявила она, и в первую секунду я решил, будто она обращается ко мне.

Отец отложил нож, повернулся к Эмме.

— Ты прекрасно знаешь наши правила относительно незваных гостей!

Да, у нас были правила. У нас было множество правил. Скажем, Росуэлл мог приходить к нам домой, но только потому, что папа ему доверял. А вот незваный гость мог случайно проболтаться о том, что в нашем доме, например, не держат консервов и металлических столовых приборов.

Отец в отчаянии запустил руки в волосы.

— Я прошу вас обоих! Поймите, наша семья занимает в обществе очень заметное место, поэтому мы должны заботиться о впечатлении, которое производим!

Эмма с силой захлопнула дверцу холодильника.

— О каком впечатлении ты говоришь? Мы тебя не позорили! Джанис пришла поработать над нашим опытом с семенами!

— Мне кажется, наш дом — не самое лучшее место для научных опытов! Неужели нельзя было поработать в библиотеке?

Эмма уперла кулаки в бока.

— К сожалению, папа, в библиотеку не разрешают приносить контейнеры для проращивания семян!

— Ну хорошо, а чем вам не подошел прелестный книжный магазинчик в центре? Или кофейня?

— Па-па!

Несколько мгновений они молча испепеляли друг друга взглядами.

Папа и Эмма были самыми громкими в нашей семье, они вечно смеялись или вопили во весь голос. Как ни странно, при этом именно они оба в совершенстве владели искусством безмолвного спора и могли вести красноречивые диалоги при помощи взглядов и чередования вдохов-выдохов.

Вот папа сердито фыркнул, а Эмма закатила глаза и отвернулась.

Несколько секунд она стояла перед холодильником, глядя в пол. Потом вдруг бросилась к отцу и порывисто обняла его за талию, как будто просила прощения. Они стояли, крепко обняв друг друга, а я смотрел на них и думал: никто из них даже не сомневался в том, что папа обнимет Эмму в ответ.

Она прижалась щекой к его рубашке и сказала:

— Не забудь убрать нож на место, когда закончишь. Мама терпеть не может, когда на кухне беспорядок!

Отец со смехом шлепнул ее кухонным полотенцем.

— Да уж, чего я не хочу, так это беспорядка на маминой кухне!

— Конечно, не хочешь, если тебя заботит твоя судьба!

Эмма машинально протянула руку, чтобы взъерошить мне волосы, но смотрела при этом на отца. Потом она повернулась и, пританцовывая, вышла из кухни. Отец проводил ее взглядом. Их любовь друг к другу была настоящей — то есть такой, какую я никогда не смог бы разобрать на составляющие, чтобы сымитировать.