— Не разрешили. Говорят, он особо опасный преступник. Настя закрыла лицо ладонями и зарыдала неожиданно громко, слегка подвывая.

Ручкин положил ей руку на худое плечо и нежно погладил.

— Успокойся и не реви. Что случилось? Только рассказывай по-порядку. И давай без слез. Если надо, пойди умойся.

Настя тяжело вздохнула, вытерла глаза.

— Было третьего дня происшествие. У Некрасовых корову резали. Вадик им помогал. Он с измальства шкуры сымать обучен. Была на нем зеленая рубаха. Солдатская. За спецовку ее носил. Когда все сделали, стали мясо носить. В машину складывали. Потом поехали на базар. Там Вадика и схватила милиция. Иван Фомич Некрасов сам в отделение бегал. Ему сказали: взяли убийцу. Рубаха в крови. Есть у них подозрение. Он просил встречи с Вадиком, его отшили

— Тебе кто это рассказал? Иван Фомич?

— Он.

— Хорошо, Настя, с него и начнем. Постараемся выяснить, что к чему.

— Ой, Вася, за тем и приехала. Не будь тебя, не знала бы куда и податься. Одна на тебя надёжа…

Василий Иванович Ручкин — человек старого, большевистского закала. В этом его определении главным является слово «закал». Обладающие им люди не гнутся. Их скорее можно сломать, нежели заставить склонить голову. Они не меняют убеждений. Они упрямы и не способны признавать своей неправоты, даже если она очевидна.

Нынешнее время тоже кует людей, но не закаляет их. Старые были словно корабельные гвозди — вбили их на определенное место по самую шляпку и они будут стоять до конца. Новые — это скорее шурупы: на шляпках прорези, потому по обстоятельствам можно поджать крепление или ослабить его. Чгобы затянуть, крутят вправо. Дать послабление? Дадим — на две крутки влево. И все.

Василий Иванович был убежден в существовании общечеловеческой справедливости, не верил в Бога, но в то же время был честен: никого за свою жизнь не убил, никогда не брал взяток, никого не предал, не прелюбодействовал. Конечно, взгляды на сторону бросал, но пальцем не шевелил — ни, ни! Да и куда там — жена Пелагея Матвеевна — бой-баба. Бывало с вечера стиснет совсем не хилое тело мужа крепкими, полными жара ногами и до утра не выпускает из них. Вам не приходилось такого испытывать? И не рвитесь, не надо.

Даже отец Василия — Иван Терентьевич после первого года женитьбы сына заметил его физическую исхудалость, подумал и предупредил: «Ты, Васька, послабони бабу-то. Медалей тебе за половые натуги не дадут, а хозяйку загубишь. Опять же себя в сухотку мозга загонишь».

Существует ли такая болезнь в современной медицине — Василий не знал, но «послабонил». С женой, конечно, на достигнутом не останавливался, но на стороне — ни-ни.

После смерти жены дать раскрутку ему не позволил возраст. Так что чист мужик перед собой и миром.

После армии молодой Ручкин вернулся в родной Орловск и поступил на службу в милицию. Было на то несколько серьезных причин. Во-первых, имелся шанс обзавестись казенным кителем, штанами, обувкой, получить пистолет. Во-вторых, влекла романтика: кино, телик кому хочешь мозги запудрят. «Наша служба и опасна и трудна»… Но главное — это все же квартира. Ее обещали дать после года честной службы. Не хило, верно?

При всей романтичности натуры Ручкин понимал, что родина начинается с дома, а не с картинки в букваре, как поется в песне.

Рос и двигался Ручкин по служебной лестнице медленно, с большим скрипом. Дружеские руки благодетелей в зад его не подпихивали. Каждый шаг он вынужден был делать сам. А поскольку был прямолинеен как гвоздь, то пер напролом, не понимая как можно и зачем нужно гнуться. В результате движение было дискретным: шаг вперед, два — назад.

В городе объявили борьбу за чистоту быта. Ручкин сразу почувствовал себя проводником культуры, ответственным за все, что делается вокруг. Воровство, бандитизм он ненавидел, мусор и даже окурки, брошенные на улице, вызывали у него раздражение. Он мог остановить человека, швырнувшего себе под ноги «бычок», заставить поднять его, затем читал «мораль», взывая к совести, сознательности и культуре.

И вот на таком пустяке Ручкин в первый раз получил от начальства по мордам за собственное рвение и честность.

Проходя по улице Ленина— витрине орловского делового центра, — Ручкин увидел как прохожий, даже не докурив папиросы, оглянулся воровато и щелчком отбросил окурок на двери горсовета.

По представлениям Ручкина поступок такого рода никак не вязался с интеллигентной внешностью человека, одетого в дорогой костюм, в штиблеты, сверкавшие черным лаком.

— Гражданин!

Ручкин встал на пути мужчины, привычным движением тронул пальцами козырек фуражки.

— Гражданин, нарушаете. Окурок придется поднять.

Гражданин в блестящих ботиночках с модными для того времени тупыми носами насмешливо сверкнул глазами, растянув узкие вредные губы в ехидной улыбке.

— Вот вы его и поднимите, лейтенант.

Кровь бросилась в голову. Сукин сын, нагадил и теперь еще хамит!

Ручкин ответил фразой, известной ему с детской поры:

— Я с вами, гражданин, свиней не пас…