И уже с трудом верилось, что всего лишь полгода назад, в сопровождении десятка таких же головорезов, как и он сам, Стреляный впервые приехал из далекой Казани и был поначалу незаметным, как тихий ночной дождичек. Но так он себя вел всего лишь несколько месяцев. Пока не освоился и не оборзел. А дальше его пацаны взялись за дело, и пошло-поехало.

Теперь группировка Сергея Тарасова была одной из самых мощных. Люди подбирались под стать своему боссу: бесшабашные, задиристые, лихие и без тормозов. Они любили веселье и пьяный кураж. Часто безо всякой особой причины могли до полусмерти забить подвернувшегося под руку лоха, не стеснялись делать это прямо на глазах милиции. В часы досуга гулянки в ресторане, как правило, заканчивались сокрушительным мордобоем, а порой и резней: не любили «братки» Стреляного отдыхать в присутствии не нравившихся им пацанов. А не нравились им многие. За приличные деньги они выполняли безоговорочно любые самые деликатные поручения Стреляного, и тогда вечерние газеты и телевидение извещали о том, что в бандитских разборках застрелен или зарезан в собственном подъезде еще один представитель преступного мира.

Гвардию Сергея Тарасова питерцы прозвали «казанскими сиротками», хотя каждому в городе было известно, что группировка «сироток» считалась самой дерзкой.

Стреляный обладал противоречивым характером, и его действия, казалось, не поддавались обычной человеческой логике. Он мог быть галантным кавалером и изысканным дамским угодником, но в то же самое время мог отдать братве девку только за то, что она не пылала страстью в минуты близости. Во время веселого застолья, любезно улыбнувшись, он мог разбить тарелку с горячими щами о голову собеседника только за то, что ему не понравился взгляд. Стреляный во многом оставался непредсказуем. Он был настоящей стихией или бедствием. С его появлением можно было ожидать только разрушения, и, чтобы умилостивить столь неординарную личность, должники мгновенно отыскивали деньги, а взбунтовавшиеся утихали.

Единственное, в чем он не изменял себе, так это в преданности узкому воровскому клану. Братство было для него таким же святым понятием, как клятва на Коране для мусульманина или крестоцелование для христианина. Он безжалостно мстил за каждую ссадину своего гвардейца, и всякий синяк на теле его бойца воспринимался им так же болезненно, как если бы был запечатлен на его собственной физиономии. Но взамен он требовал неукоснительной дисциплины и мог сурово наказать за медлительность самого авторитетного бойца. Стреляного боялись чужие, боготворили свои.

Зная непредсказуемость Стреляного, в Санкт-Петербург сначала был отправлен Ангел. Его воровской авторитет внушал уважение даже бандитам, и уже в день приезда известного законника враждующие группировки подписали между собой мировую, пообещав не стрелять друг в друга хотя бы до тех пор, пока не будет урегулирован вопрос о разделе города. Это был успех.

Хотя законные были готовы и к худшему сценарию – они не удивились бы, если бы известного вора распяли где-нибудь в глухом лесу, как поступали с неугодными древние язычники.

Ангел добился своего – Стреляный в присутствии своих бойцов дал слово опекать смотрящего России самым достойным образом и головой отвечать за его безопасность. А свое слово Стреляный держать умел.

И группа бандитов, спрятав автоматы под одеждой, держась незаметно в отдалении, везде неизменно их сопровождала.

Стреляному не нужно было доказывать прибывшим ворам, что он является полноправным хозяином города. До последнего времени он лихо ставил на место неуправляемых главарей соперничающих с ним группировок – некоторых просто отстреливал, после чего банды, состоявшие в основном из оголтелых юнцов, мгновенно рассыпались, словно орехи из опрокинутой корзины. Некоторых из них он включал в свое воинство, другие, поумнев, уходили в легальный бизнес или съезжали из города совсем.

Сергею Тарасову в его положении не хватало лишь признания среди законных, которые всегда относились настороженно ко всем проявлениям неуправляемого бандитизма.

Уже пошел четвертый день пребывания Варяга в Санкт-Петербурге, но за стол переговоров со Стреляным садиться он не спешил. Законные как бы проводили тест на многотерпение Стреляного – они недоуменно улыбались, когда кто-либо из приближенных питерского главаря выражал недовольство оттяжкой переговоров за «круглым столом». Со стороны эта история выглядела так, будто Варяг со товарищи приехал в Санкт-Петербург совсем по другим делам. Каждый день американский бизнесмен Игнатов Вячеслав Геннадьевич встречался с разными питерскими бизнесменами, банкирами, чиновниками. Пару раз побывал в Смольном и лично встретился с руководителями города по взаимно интересующим стороны вопросам. Вечерами он вел светский образ жизни: посетил Мариинский театр, был приглашен на фуршет по случаю юбилея знаменитого артиста, ужинал в ресторане «Астория» с двумя академиками, постоянно куда-то звонил, вел какие-то записи, раздавал поручения через двух сопровождающих его секретарей, которые прибыли вслед за ним из Сан-Франциско и жили в соседней гостинице. Вообще, в поведении Варяга не было даже намека на то, что его хоть как-то интересует сам Стреляный.

Ангел с Трубачом также мотались по Питеру, занимаясь своими проблемами. А один день целиком провели в Зимнем дворце, осматривая достопримечательности.

Стреляный недоумевал. И с каждым днем все больше и больше раздражался поведением гостей. Что-то задумала эта троица, что-то здесь не так! Но что именно? У Стреляного чесались руки, ему хотелось разрядить обойму в смотрящего России, но данное слово и смутное ощущение непредсказуемости последствий не позволяли воплотить в жизнь свои фантазии.

Однако равнодушие Варяга и его спутников было таковым лишь для постороннего глаза. На самом деле все это время Сивый, прилетевший из США, по заданию Варяга через своих людей терпеливо, по крупицам собирал о Сергее Тарасове и о других питерских авторитетах подробнейшую информацию. Варяг понимал, что в предстоящем разговоре всякий факт может стать крупным козырем. Со дня приезда его не покидала уверенность в том, что разговор будет не из простых, поскольку власть, доставшуюся не очень умному человеку, всегда отнять довольно сложно. А здесь речь явно шла именно о таком клиническом случае.