– Ты огорчаешь меня. Напрасно.

Нежное звучание чуть опечаленного голоса ненадолго вывело его из плена мертвого серебряного сияния.

– Кто ты? И почему спрашиваешь… Нет. Не хочу знать. Отдай мне эту вещьи уходи. Никто не узнает о твоих вопросах. Прошу, – тоскливо, тихо, безвольно. Казалось, он сам не верил в подобный исход.

– Уйду. Конечно же уйду, у меня ведь тоже есть дела. Но, может, ты хотя бы постараешься мне помочь? Я не так терпелива, как кажется.

– Внизу много людей. Я уверен. – Грызень облизал пересохшие губы. – Об этом не говорят; никто не знает, зачем и почему их там держат. Однажды я слышал, как поздно ночью они стонут и плачут, и их голоса сливаются в один ужасный звук отчаяния. Даже будучи зверем, я понял – в тех комнатах заперто зло.

– Вижу, ты в душе поэт.

– Я не лгу! Не знаю, зачем тебе знать тайны наших хозяев, но ты погибнешь, как и остальные любопытные! Инкантаторы не прощают предателей!

– Это мы еще посмотрим, – безмятежно заметила Сантера. – Последний вопрос, и ты свободен. Как мне проскользнуть незаметной в запретные комнаты?

– Никак.

– Тc-с. Ладно, перефразирую для недогадливых: там есть ловушки или охранная магия?

– Без Знака тебя растерзают тени, когда попытаешься пройти по коридору, ведущему вниз. Он служит защитой и одновременно ключом к запретным комнатам. Ты и шагу не сможешь пройти без него.

Этого следовало ожидать. Всего лишь частично заколдованная территория, через которую можно пройти с защитным артефактом. Ничего нового, в Улксине, городе смерти, было так же.

– Молодец – заслужил, – довольно похвалила Сантера, кидая грызню вилку. Он рухнул на колени, у самого пола подхватил и прижал ее к губам, как величайшее сокровище в своей жизни.

Его неуклюжие действия не могли не вызвать пренебрежительную усмешку. Но ведьма сдержалась, – следует прощать другим мелкие слабости, чтобы тебе прощали крупные.

– Меня зовут Лиз. Я охраняю портал в Пьете. Захочешь получить еще серебра, много-много больше, – принеси мне Знак своего господина. Эй, ты слышишь меня?

Грызень продолжал разглядывать лихорадочным радостным взором безыскусную гравировку по краю вилки, баюкал ее в ладонях, едва слышно бормотал слова нежности. Когда Сантера приблизилась вплотную, мужчина оскалился и зарычал. Потом, разом поникнув, выдавил:

– Меня называют Клодом. И я запомню твои слова. Слова безумицы.

Он быстро встал и поспешил к выходу, пряча награду за пазухой. Наверняка отнесет к себе в берлогу и будет днями и ночами любоваться, как ненормальная гигантская сорока.

– Ты ведь не будешь столь глуп, чтобы рассказывать кому-нибудь о нашем разговоре? Предателей здесь не прощают. – Ведьма повторила его собственные слова.

Грызень не ответил, лишь сильнее помрачнел, прижимая руку к груди.

Когда дверь за его спиной захлопнулась, Сантера устало улыбнулась. Неудивительно, что инкантаторы строго-настрого запретили остальным жителям Убежища держать при себе безделицы из серебра.

Первая часть плана частично выполнена. Если этот Клод не дурак, он смолчит, а страсть к проклятому металлу заставит его и дальше плясать под ведьмину дудку. Оставалось лишь добыть еще подачек.

Все выходило слишком уж легко. Словно не грызень, а она сама совала голову в запретный капкан. Возможно, так оно и было.

Как ранее упоминалось, старая Пьета была беспокойным местечком. За несколько недель осторожность при прогулке вдоль нежилых кварталов, избегание темных подворотен и больших шумных компаний входили в привычку.

К великому сожалению многих горожан, в эту часть города редко заходили законники. Зато всякая шваль охотно стягивалась со всех концов побережья, обживаясь в дешевых и грязных общагах, которыми был полон промышленный район.

С центрального порта Пьеты, носившего гордое название «Ro’ckazis», что значит – победа людей, частенько прибывали моряки, изголодавшиеся по дешевой любви и горькому хшану [7] .

Кое-кто из морских волков даже приносил с собой запрещенные или облагаемые пошлиной товары, желая сбыть их по дешевке. Нужные люди конечно же тут же находились; начинались торги, плавно перетекающие в разборки; шум, крики, пока кто-нибудь не уходил к себе с прилично пополневшим кошельком, а остальные с дырой в брюхе.