Он, улыбаясь, заступил дорогу. С вечным характерным акцентом:

— Как жизнь молодая?

Отвратная улыбка.

— Хотите, дурашку покажу?

Катя протиснулась вперед между сестер. Закрыла собой.

— Отвали, извращенец!

Мужик перестал улыбаться. Оскалился.

— Молчи, овца потная!

Тут и сумка пригодилась. Катя замахнулась.

— Отвали, сказала!!!

Заорала так, что чуть у самой уши не отвалились. Наверху хлопнула дверь.

— Девчонки! Что случилось?

Сережка. Брат. Услышал.

Хач, не дожидаясь, ринулся вниз. Молча. Был и нет. Только быстрый топоток легким мячиком скатился по ступеням.

Катя облегченно вздохнула. Пронесло. «Вот укурок!» Ответила:

— Все нормально, Серж. Закрывай дверь.

Взяла девочек за руки. Мельком глянула на них. Темные серьезные личики. В круглых больших глазах блестят слезы. Шок. Ничего, сейчас пройдет.

Катя улыбнулась сестренкам.

— Не бойтесь, шоколадки! Никто вас не тронет.

Те доверчиво прижались с двух сторон к старшей сестре. Надежа и опора. Два курчавых кузнечика на голенастых ножках. У Кати спазмом сжало горло. «Никому не отдам! Не позволю обидеть! Малышки мои родные!»

У подъезда придурочный Лябин мучил котенка. Двадцатый-то дом, Лябинский, вот — рядом. Котенок был совсем еще маленький. Серый замухрышка. Он отчаянно пищал и пытался царапаться, но куда там. Дурак, прижав котенка спиной к асфальту, трудолюбиво сопя, разводил в стороны передние лапки. Делал искусственное дыхание. Рядом, в рядок, уже неподвижно лежали четыре кошачьих сородича, не выдержавших такой экзекуции.

Первой спасать котенка бросилась Марисабель. Она бросила Катину руку и подняла валявшийся на тротуаре игрушечный пистолет. Обезоруженный, Лябин тут же отпустил несчастное животное и протянул руки к Марисабель, жалобно пуская слюни и что-то бессвязно канюча.

— Прекрати издеваться над бедным котенком! — строго сказала Катя дебилу. — Он же живой!

— Ему же больно, Леша! — подхватила сердобольная Латойя, беря котенка на руки. — Мальчик!

Марисабель на всякий случай держала дурака на прицеле. Видно было, что Лябин боится пистолета. Он встал, прикрыл руками голову от смертельного выстрела, но не уходил. Стало понятно, что без привычного пластмассового оружия ему не жизнь.

— Девки, вы чего дразните блаженного? — возмутилась с балкона какая-то старая ведьма. — Совести у вас нет! Ну что за люди!

— Мари, отдай ему его бесценный пистолет, — скомандовала Катя. Чуть поколебавшись, Марисабель протянула игрушку Лябину. Убогий недоверчиво взял ее, внимательно осмотрел со всех сторон, засунул за поясной ремень.

Со стороны двадцатого дома раздался протяжный крик. Мать Лябина, как муэдзин со стамбульского минарета:

— Леша-а, иди домо-ой!

Лябин, по-дурацки ухмыляясь, послушно пошел к своему дому. Все. Инцидент был исчерпан.

— А куда котенка? — спросила Латойя старшую сестру.

Марисабель умоляюще сложила руки.

— Давайте возьмем его себе?

Она показала на четыре трупика.

— Он же теперь сирота. У него больше никого не осталось из родственников.

Латойя с Марисабель хором:

— Катя, он же погибнет!

Катя обреченно махнула рукой.

— Ладно. Берем котенка себе. Вечером вместе поговорим с мамой.

— Ур-ра-а!

— А как мы его назовем? — задала вопрос практичная Латойя.

— А давайте назовем его Пусиком! — запрыгала на одной ножке Марисабель. — Он такой Пусик!

Пусик?

Даже в неисчерпаемом пакете Пискли пиво все-таки закончилось. Больше в пельменной делать было нечего. Перед расставанием Игорь раздал всем баллончики с коричневой краской: писать на заборах «Белая сила», «Власть белых» и рисовать свастику. Типа вести пропаганду среди населения. Наглядная агитация. Условились завтра собраться опять. У Лехи. Встали, кинули зигу.

Игорь с Писклей как пришли, так и ушли — вместе. Димас с Лехой решили взять еще фуфырик. Усугубить, так сказать. Приглашали Витаса, но он отказался. Он и без фуфырика чувствовал в себе отчаянную отвагу, искрометный юмор и твердую уверенность в себе — все три признака алкогольного опьянения.

Из пельменной Витас просто вернулся домой. Без приключений. Хотелось подумать. Но пиво в крови думать не разрешало. И что-то давило. Как будто на голую душу наступил здоровенный волосатый мамонт и стоял. Витас отложил подумать на потом. Врубил любимый музон. Вандал: «Дед мой был штурмфюрер СС!» На полную. Чтобы динамики трещали. Звуковой экстремизм. После седьмого прослушивания стало проще. Потом сходил в туалет. По-тяжелому. Почувствовал: совсем ништяк.

Витас, конечно, себя не считал гуманистом. Сен-Симоном, Фурье, Эразмом Роттердамским, матерью Терезой. Но убить этого негра? Мандинго. Он представил, как острый нож входит в плоть. Фу! Богатая фантазия иногда мешает безмятежно жить. Вон Димас с Лехой каждый день имеют дело со жмуриками и не заморачиваются. Фуфыриками скрашивают себе существование. Он вдруг усмехнулся. То ли дело веревка. Например, простая прочная бечева. Ни крови, ни вываливающихся внутренностей. Чисто!