И в эту минуту за стеной слаженным старческим хором грохнули голоса:

— За память! За память!.. — зазвенели рюмки.

— Не могу! — сказала моя старуха. — Не могу больше!…

Надо сказать, здорово они меня своей памятью разозлили.

— Извини! — сказал я, проходя сквозь стену и снова оказываясь у стола. — Совсем упустил из виду… Сейчас… — и обращаясь к своим покойным однополчанам и друзьям, добавил уже неслышно для нее: — Помогите-ка мне, ребята. Что-то надоели мне эти пьяные гости… Надоели мне что-то их воспоминания. Не помню я что-то ничего подобного.

Меня так и подмывало сделать это — вышвырнуть вон всю компанию, спустить всех с лестницы. Как мне хотелось увидеть их перекошенные лица, их волосатые уши, побагровевшие от того, что вдруг уловили краешек забытой ими правды; увидеть катящиеся по ступеням мятые ботинки и липовые ордена! И я их вышвырнул, правда, не совсем своими руками.

Комната наполнилась очищающим холодом. Анна распахнула окно. Она сняла телефонную трубку и вопросительно посмотрела на меня. Я попытался припомнить, был ли телефонный звонок. Анна повернулась и вышла. Отчетливо доносились крики с лестницы: пьяные вояки не хотели терять позиций и сопротивлялись.

— Егор Кузьмич? — послышался голос в трубке. Это был голос Алана.

— Ты меня слышишь? — удивился я.

— Да! Слышу. — Он помолчал. — Где мой мальчик?

— Не знаю! — солгал я.

— Есть еще одна проблема, — сказал Алан. Крики на лестнице становились все сильнее и сильнее. — Я все это время думал. Кажется, нас с вами провели. Я имею в виду эту комиссию. Наш отчет не заинтересовал их, я думаю, потому, что они там и так все очень хорошо знают. — Он опять помолчал. — Егор Кузьмич, мы теперь с вами в разном положении. И если вам удастся узнать что-нибудь об этой странной Комиссии по аномальным явлениям…

— Конечно… — сказал я. — Но по-моему, лучше у Анны спросить… — и тут я сам отчетливо увидел, что у Анны ничего спрашивать нельзя. Не понял, не почувствовал, а именно увидел — самый краешек нашего будущего. И краешек был черный.

— Ну вот! — сказал Алан. — Кажется, вы сами все поняли.

Мы сидели на постели друг против друга, и я видел в глазах моей старухи отражение собственного зыбкого силуэта. По квартире гулял холодный ветер. Анна пооткрывала зачем-то все окна, а потом ушла, не стала мешать. Я протянул руку и кончиком пальца взял слезинку со щеки моей Герды Максимовны.

— Теперь мы будем жить долго. — сказал я. — Вместе!

— Ты не уйдешь? — спросила она.

— Не знаю… Но постараюсь.

— Не уходи!.. — попросила она и вдруг, придвинувшись, обхватила мою голову ладонями. Ладони не провалились, они гладили меня по лицу, они дрожали. — Я все поняла, когда ты ушел… — шептала она. — Этот открытый псалтырь… Этот псалом…

— Какой псалтырь? Какой псалом? — Мне совершенно не хотелось в эти минуты думать ни о чем постороннем, хотя в голове и гремели отдаленные, поминающие меня недобрым словом голоса побитых орденоносцев. — Слушай, — сказал я. — Мы будем жить долго, долго… Так долго, сколько сможем… Пока ты жива, у нас есть квартира, а всякие неприятности я теперь легко увижу. И боли нет!

— «Ибо не враг мой… — прошептала вдруг моя старуха, — не ненавистник мой величается надо мной, но ты, что был для меня то же…»

Отчетливо, как в открытой книге, я увидел в недавнем прошлом ясную картинку из недавнего прошлого: Герда Максимовна входит в кабинет; на столе, на моем рабочем столе лежит открытый псалтырь. Неудивительно, что она подумала, будто это я оставил его так и подчеркнул строки. Псалтырь, конечно, у меня на полке имелся, но я, как говорится, пыль с него не сдувал. Мне бы и в голову не пришло открывать и подчеркивать, да еще в подобной запарке. Но кто же тогда это сделал? Я попробовал заглянуть дальше, но что-то оттолкнуло, не пустило, и картинки в книге перемешались.

— «То же, что и я, — шептала Герда, поглаживая меня по щекам. — То же, что и я, друг мой и близкий мой, с которым мы разделяли искренние беседы…» Егор, я сошла с ума, да?

В проеме двери кто-то стоял. Старуха его не видела, потому что сидела к двери спиной. Этот кто-то не был ни призраком, ни человеком — на меня смотрело обдуваемое сквозняком, совершенно черное, блестящее лицо крепа.

Вибрация во всем теле, неустойчивость. Боль в кончиках пальцев. И не закричать, будто вонзили в горло толстую иглу. Мелькнул перед глазами испещренный дырочками белый металлический круг. Что это было? Позже я догадалась: кондиционер. Из кондиционера прямо мне в лицо вырывался ледяной воздух… Кто я? Где я нахожусь? Я только и успела, что один раз глубоко вздохнуть… Потом провал, скользкая чернота… Мрак оборвался, и прямо передо мной выплыло длинное женское лицо: румянец во всю щеку, синяя пилотка. Это стюардесса! Я в воздухе… Я в самолете! Мне дурно! Стюардесса что-то спрашивала. Но я не могла ответить: меня тошнило, выворачивало наизнанку, как мокрую перчатку, как пустую грязную наволочку.