Вернувшись из задней комнаты, хозяин поставил перед ними два кофе:

— Qui andate, signore, signora.

— Grazie cos`i tanto, signore.

— Siete benvenuti. Siete per avere cos`i bello fortunato una moglie, signore . [73]

Он хлопнул в ладоши, одарил их широкой улыбкой и снова исчез за стойкой.

— Что он сказал? — поинтересовалась Нора.

— Сказал, что сегодня вечером хорошая погодка. — Дэнни опустил в чашку кусок сахара и стал размешивать. — Что тебя сюда привело?

— Вышла прогуляться.

— Далеко тебя занесло, — заметил он.

Она потянулась к вазочке с сахаром, стоявшей между ними.

— Откуда тебе знать, далеко или нет? Ты разве знаешь, где я живу?

Он положил на стол пачку «мюрадов». Черт побери, ну и вымотался же он.

— Давай оставим, — предложил он.

— Что оставим?

— Эти выяснения.

Она положила себе в чашку два куска сахара, добавила сливок.

— Как Джо?

— Отлично, — сказал Дэнни, невольно задумавшись, так ли это: он уже давно к своим не заходил. Мешала работа, собрания в клубе, но и что-то еще, что-то такое, во что ему не хотелось вникать.

Она отпила кофе, глядя на него своими неестественно блестящими запавшими глазами.

— Я подумала, ты давно уже мог бы меня навестить.

— Вот как?

Она кивнула. С ее лица начала сползать наигранная веселость, черты стали смягчаться.

— Зачем, Нора?

Ее лицо вновь стало фальшиво-радостным, напряженным.

— Ах, не знаю. Так, просто надеялась.

— Надеялась. — Он кивнул. — Кстати, как зовут твоего сына?

Она поиграла ложечкой, провела пальцами по клетчатой скатерти.

— Зовут его Гэбриэл, — ответила она, — и он не мой сын. Я тебе это уже говорила.

— Ты мне много чего говорила, — возразил Дэнни. — И ни разу не упоминала этого сына, который не сын, пока Квентин Финн про него не объявил.

Она подняла глаза, они больше не блестели, но в них не было ни злости, ни обиды. Казалось, она уже больше ничего ни от кого не ждет.

— Я не знаю, чей сын Гэбриэл. Он просто уже находился там, в тот день, когда Квентин привел меня в свою лачугу, которую он называет домом. Гэбриэлу было тогда восемь лет, и он был дикий, хуже волчонка. Квентин — жалкое подобие человека, ты сам видел, но Гэбриэл… Это просто дьявольское отродье. Он мог часами сидеть на корточках возле камина и смотреть в огонь, словно разговаривая с ним, а потом без единого слова выйти из дома и выколоть козе глаза. Такой он был в девять лет. Хочешь, я тебе расскажу, каким он стал в двенадцать?

Дэнни больше не хотел ничего знать ни о Гэбриэле, ни о Квентине, ни о Норином прошлом. Сомнительном, позорном прошлом. Она замарана, он никогда не сможет смотреть в глаза людям, если введет эту женщину к себе в дом.

Нора отпила еще кофе; она смотрела на него, а он чувствовал, как умирает все, что между ними было. Он вдруг понял: они оба заблудились, оба плывут прочь друг от друга, навстречу своим новым жизням, отдельным жизням. Когда-нибудь они случайно встретятся в толпе и каждый притворится, будто не заметил другого.

Нора надела пальто; они не произнесли больше ни слова, но оба понимали, что произошло. Она взяла со стула шляпку. Потрепанное пальтишко, и шляпка такая же потрепанная. Он заметил, как у Норы выпирают ключицы.

Он опустил взгляд.

— Тебе деньги не нужны?

— Что? — прошептала она. Не шепот, а какой-то писк.

Он поднял голову. Глаза у нее были мокрые. Она плотно сжала губы и покачала головой.

— Тебе…

— Ты этого не говорил, — произнесла она. — Не говорил. Ты не мог.

— Я просто хотел…

— Ты… Дэнни?.. Господи, да нет же.

Он потянулся к ней, но она отступила назад. Глядя на него, она продолжала мотать головой. И потом бросилась вон из кафе.

Дэнни позволил ей уйти. После избиения Квентина Финна он сказал отцу, что теперь готов повзрослеть. И это была правда. Он устал бодаться со сложившимся порядком вещей. Кёртис за один час вразумил его, объяснил ему, что это бессмысленно. Мир построен и поддерживается такими людьми, как отец и его приятели. Дэнни посмотрел в окно и решил, что этот мир все-таки хорош. Пускай другие сражаются против миропорядка. Сам он с этим покончил. Нора с ее ложью и пакостной историей оказалась просто еще одной фантазией, глупой и детской. Пускай отправляется на все четыре стороны и лжет какому-нибудь другому мужчине, возможно богатому, и ее лживость постепенно выцветет и сменится респектабельностью матроны.