— Ты прав. Это страшная тайна. Чудовищная, черт меня побери.

В доме они сели на пол. Работы уже почти закончили, осталась только внутренняя отделка да покраска. Лютер рассказал все, до того момента, когда он, с месяц назад, открыл отмычкой замок на ящике для инструментов, который дал ему тогда Маккенна. Он заглянул внутрь и сразу все понял.

Чего ж удивляться, что он такой тяжелый.

Пистолеты, вот что там было.

Он их проверил, один за другим, и обнаружил, что все они смазаны и в рабочем состоянии, хоть и не новые. И все заряжены. Все двенадцать. Дюжину заряженных стволов — вот что должна отыскать здесь бостонская полиция в тот день, когда проведет рейд в помещениях НАСПЦН и представит дело так, словно тут готовили расовую войну.

Дэнни долго сидел молча, цедил из своей фляжки. Потом протянул ее Лютеру.

— Он тебя убьет.

— Знаю, — ответил Лютер. — Я не за себя беспокоюсь. За Иветту. Она мне как мать. Так и вижу, как этот тип… только потому, что она — «ниггерская буржуазия», как он ее называет?.. Он ее убьет, просто для забавы. А не убьет, так посадит, он же давно хочет. Вот зачем пушки.

Дэнни кивнул.

— Я знаю, он тебе все равно что родня, — заметил Лютер.

Дэнни поднял ладонь. Закрыл глаза, слегка покачался из стороны в сторону.

— Он убил этого мальчишку? Ни за что?

— Только за то, что он черный и при этом живой.

Дэнни открыл глаза:

— Все, что мы с тобой будем делать начиная с этой минуты… Сам понимаешь.

Лютер кивнул:

— Умрет вместе с нами.

Первое крупное дело Коннора касалось сталевара Массимо Парди. Этот Парди выступил на собрании Союза металлургов и заявил, что технику безопасности в Сталеплавильной корпорации Бей-стейт надо немедленно улучшать, иначе компания «в один прекрасный день увидит, что сама расплавилась». Его речь встретили радостными криками, а затем четверо из присутствующих подняли его на плечи и пронесли по залу. Это и решило судьбу Парди: 1 + 4 = синдикализм. Все просто.

Коннор направил требование о депортации Массимо Парди в окружной суд на том основании, что Парди нарушил антисиндикалистское законодательство штата, а тем самым Закон о шпионаже и Закон о подстрекательстве к мятежу. Исходя из вышеизложенного, его следует депортировать обратно в Калабрию, где местные юридические органы решат, необходимо ли применять к нему дальнейшие меры наказания.

Даже сам Коннор был удивлен, что судья с ним согласился.

А вот во второй раз Коннор уже не удивлялся. И тем более в третий.

Коннор наконец осознал (и очень надеялся, что это осознание еще сослужит ему добрую службу), что лучшая аргументация — та, которая совершенно бесстрастна, лишена зажигательной риторики. Держись нормы права, избегай полемического задора, предоставь говорить прецедентам — и пусть адвокат противной стороны решает, стоит ли на апелляции проверять означенную норму на прочность. Это было настоящее откровение. Пока оппонент ярился и потрясал громами, выводя судей из себя, Коннор хладнокровно раскладывал по полочкам суровую логику правосудия. И видел в глазах судей, что им это не по нраву, что они и рады бы не согласиться, а сердце их сочувствует обвиняемым — но рассудок не обманешь, рассудок их видит правду.

Процесс Массимо Парди обречен был стать показательным. Чересчур говорливый металлург получил год тюрьмы (с зачетом трех месяцев предварительного заключения), и власти тут же отдали распоряжение о депортации. Если к моменту высылки он еще не отсидит полностью, остаток срока будет милостиво списан, как только сталевар окажется в международных водах. А если процедура депортации затянется — отсидит полностью. Коннор даже испытывал к нему некоторое сочувствие. Парди в общем-то был человеком безобидным, типичным простым тружеником, к тому же он был помолвлен, свадьбу намечали на осень. Едва ли он представлял угрозу для этих берегов. Но опасность представляло то, что он собой олицетворял. Митчелл Палмер и Соединенные Штаты решили донести до всего мира: мы больше не хотим жить, опасаясь вас; теперь вы будете жить, трепеща перед нами.

Чикагские «Уайт Сокс» приехали в город после Детройта, и однажды вечерком Рут вышел развеяться со старыми знакомыми по молодежной лиге. Они-то ему и поведали, что у них в городе порядок восстановлен, армия наконец прищучила ниггеров. Думали, это никогда не кончится, говорили они. Четыре дня стрельбы, мародерства, пожаров, и все из-за того, что один негр заплыл туда, куда его брату не положено. И белые вовсе не забрасывали его камнями. Они просто кидали в воду камешки, чтобы его отогнать. Они же не виноваты, что он не очень хорошо плавал.

Пятнадцать белых погибло. Представляешь? Целых пятнадцать. Может, у ниггеров и имелись какие-то обоснованные претензии, но — убить пятнадцать белых мужчин? Да, с миром случилось что-то неладное.

И с Бейбом тоже. После того как он увидел Лютера на матче, он ни одного мяча не мог нормально отбить. Ни быстрого, ни закрученного, ни даже прямого. В его карьере наступил спад. А теперь, когда цветным указали их место, когда анархисты вроде бы притихли и страна могла, казалось, наконец перевести дух, — теперь агитаторы со своей агитацией объявились в самом непредсказуемом месте — в полиции.