Командир взвода охранения шепотом перечислил фамилии — кому влево, кому вправо, и люди неслышно растаяли в темноте.

Мы тщательно отряхнули себя руками: не дай бог пристанет травинка или веточка, бумажка какая-нибудь. Останется на «железке» — пропало все: немцы сразу обнаружат мину.

Володе Клокову пришлось немало повозиться, прежде чем он выкопал яму. Сначала он ощупью собрал и отложил в сторону камешки, оказавшиеся наверху. За ними последовал осторожно срезанный слой верхнего балласта. И только после этого он начал копать. Слежавшийся песок поддавался туго. Лопата скребла, как о железо. Володя сквозь зубы шипел проклятия, поминал всех «святых».

А я тем временем монтировал мину. Обмотал изоляцией оголенные провода в местах соединений, установил получасовое замедление, воткнул детонатор в запальную шашку и закрепил его спичкой, чтоб не выскочил.

Наконец яма готова. Мы запихали в нее заряд и сверху установили смонтированную мину. Я положил на кнопку неизвлекаемости, которую мы приделали сами, чтобы враг не мог снять мины, грузик и, придерживая его рукой, взялся за предохранитель.

— Засыпай! — шепнул я.

Володя руками стал сгребать с плащ–палатки землю, утрамбовывая ее кулаками. Скоро я почувствовал, что мои руки, удерживающие грузик на кнопке неизвлекаемости, засыпаны. Наступил ответственный момент — снятие предохранителя. Это самая ответственная часть установки мины. Неверное шевеление, малейшая дрожь в пальцах — взрыв. Конечно, и я и Володя на тренировках, когда вместо взрывателя в мину включалась электрическая лампочка, не раз снимали предохранители. На тренировках получалось все гладко. Но здесь в темноте на железной дороге, по которой вот–вот пройдет вражеский патруль, с настоящей боевой миной, начиненной десятью килограммами взрывчатки, — здесь все выглядело иначе…

— Давай под насыпь! — шепнул я Володе. — Снимаю.

В ответ Володя пробурчал что-то невразумительное и еще ближе пригнул голову к яме.

— Уходи! — настаивал я. — Не ровен час — рванет.

— Пошел ты к черту! — зло прошептал в ответ Володя. — Снимай, тебе говорят!

Осторожно, чуть шевеля пальцами, я потащил предохранитель. Чуть потянул — выдержка… Еще чуть — и опять выдержка… Еще… Есть!

Палочка предохранителя освободилась. Я осторожно вынул руки из ямки, сунул предохранитель в карман и облегченно вздохнул:

— Готово!

Володя разогнулся. Мы быстро засыпали яму, осторожно уложили верхний слой, камешки, щепки, гайки — все как было. Я был обут в немецкие сапоги и для маскировки несколько раз прошелся по мине. Потом мы подхватили плащ-палатку с оставшейся землей и потащили в лес высыпать…

Оставалось ждать. Если и пойдет вражеский патруль и кто-нибудь из солдат наступит на мину, она не взорвется: взрыв может вызвать только поезд.

— Почему ты не ушел? — спросил я у Володи, когда вся наша группа собралась в лесу.

— Ты что ж думаешь, я мог вернуться один? Оставить тебя? Ты за кого меня считаешь?..

— А ну как взрыв?

— Погибать так вместе! — отрезал Володя. — И больше говорить об этом не будем!..

Днем на нашей мине взорвался вражеский эшелон…

Случай этот (я говорю о самом процессе установки мины) самый рядовой, обыденный. И Володе Клокову, и всем другим подрывникам–диверсантам не один десяток раз приходилось ставить эмзедушки на вражеских железных дорогах, эмзедушки, которые очень скоро сделались для нас простыми и привычными…

И я рассказал об этом случае лишь ради замечательной черты Володиного характера — никогда, ни при каких обстоятельствах не покидать товарища в минуту опасности…

Представьте себе светловолосого человека в желтой гимнастерке, сшитой из парашютного мешка. На одной ноге он носил сапог, на другой — лапоть из ссохшейся невыделанной кожи.

Так выглядел Володя Клоков. Собственно, настоящее его имя вовсе не Владимир, а Всеволод. Но в отряде он назвался Володей. Вот и присохла к нему навсегда эта кличка–имя.

По твердому выговору, по усеченным словечкам, по букве «о», произносимой чуть более округло, — по всем этим особенностям, сохранившимся и по сей день, когда Володя, Всеволод Иванович Клоков, стал ученым, доктором наук, можно догадаться, что он сибиряк. Так оно и есть: родом Володя из Усть–Катава, окончил институт в Томске и, наверное, остался бы там в аспирантуре, если бы не война…

Что касается кожаного лаптя — «чуня», как у нас называли такого рода обувку, то Володя носил его не от хорошей жизни. В марте сорок второго Клоков и наш главный сибиряк Вася Кузнецов, по прозвищу Чалдон, впервые отправились на диверсию к железной дороге. В ожидании момента, когда можно будет поставить мину, новоиспеченным диверсантам пришлось без малого сутки пролежать на мокром снегу. Взорвать гитлеровский эшелон не удалось — первый блин получился комом. Зато Володя обморозил ногу, и на пальце у него образовалась долго не заживающая язва. Ради «палчика» и пришлось на одной ноге носить чуню!

Если Вася — Чалдон, золотоискатель из-под Иркутска, прирожденный таежник, как будто специально созданный для партизанской войны, считался у нас «главным» сибиряком, то Володя был главным хранителем неписаных законов партизанской чести.

Каждый новичок, попадавший к нам в подрывной взвод, проходил Володину школу. Если хлопец оказывался стоящим, Володя брал его под свое покровительство. Но не дай бог новичку обнаружить собственнические замашки, струсить или отказать в помощи товарищу! Володя немедленно зачислял его в разряд «штрафников», которые если и ходили на диверсии, то лишь за тем, чтобы на марше нести заряд, ухаживали за лошадьми, чистили картошку, кололи дрова и вообще были на подхвате.