Мы распрощались. Застывшие, ползающие и летящие огоньки в море можно было принять за звезды, кометы и спутники. Море казалось опрокинутым небом.

Борис Галушкин спрыгнул к нам на озеро Палик с группой московских парашютистов в июне 1943 года, в самый критический для нас момент. За два часа до его появления наша бригада, измотанная пятидневными изнурительными боями с крупными силами карателей, оставила свою базу, переправилась на левый берег Березины и приготовилась к отходу на север, в сторону труднопроходимых Домжерицких болот. Ждали только самолет с десантом. Из-за отсутствия подходящей поляны принимать решили на залитом водой лугу размером с гектар, не более.

Никогда не забуду ту памятную ночь. Отряды растянулись вдоль прибрежной опушки фронтом к Березине. До нее — 200 метров луга, поросшего густой рогозой. За рекой темнеет лес. Он подступает к самой воде. Там в любую минуту могут появиться гитлеровцы. Если это случится (хотя мы сняли отряды с обороны скрытно, в темноте, враг мог все-таки узнать об этом), наши парашютисты станут легкой мишенью для вражеских снайперов. Где-то недалеко за рекой, в лесу, вспыхивают осветительные ракеты. Видны ракеты и позади, и с востока враг спешит к Березине, надеясь прижать к реке, охватить нас плотным кольцом. Успеем ли мы выскочить из мешка неширокой полоской заболоченного леса — единственным свободным путем?

Чем меньше оставалось времени до появления самолета с парашютистами, тем больше закрадывалось в душу беспокойство за их благополучное приземление. А тут, как назло, враг выпустил беглым огнем штук двадцать снарядов и мин, разорвавшихся на лугу, прямо перед нашим носом.

Но вот вражеские минометчики успокоились. Наступила лихорадочная тишина. И в этот миг в небе послышалось ритмичное дыхание самолета. Нашего, родного, советского! На лугу вспыхнули условные костры. Отряды приготовились, на случай возможного боя, отвести удар противника по парашютистам. Самолет развернулся, предельно снизился и зашел на выброс. Мы видели, как от него отделялись один за другим мутновато–белесые, чуть подкрашенные заревом костров купола парашютов. Почти все десантники приземлились вокруг костров, на лугу. И только двое угодили за реку. Мы встревожились. А когда узнали, что это сам командир группы Галушкин со своим ординарцем Петром Юрченко оказались отрезанными от нас Березиной, нервы напряглись до предела. Многие, не сговариваясь, бросились к реке. Но им навстречу уже шли оба десантника. Они знали обстановку и, не раздумывая, перебрались через Березину вплавь.

И вот все 24 десантника сгрудились возле нашего костра, юные, возбужденные, но несколько скованные, по–видимому еще не обстрелянные. И только их командир сразу же повел себя, будто вернулся домой, в расположение своего отряда.

От его спокойного, по–хозяйски придирчивого взгляда, от литой боксерской фигуры и даже от приятного сочного баритона исходила какая-то притягательная сила. И он сразу пришелся всем нам по душе.

Перезнакомившись со всеми, Борис подошел к командиру бригады Лопатину — к «дяде Коле» и уже по всем правилам представился:

— Лейтенант Галушкин со своим отрядом в количестве 24 автоматчиков прибыл в ваше распоряжение!

— Добро, — сказал комбриг. — Поступаете в личное распоряжение моего заместителя Ивана Федоровича, — и, показав в мою сторону, добавил: — Будете охранять одного очень и очень важного немца.

— Знаю, товарищ комбриг! Из-за этого вашего немца я и не был послан на другое задание.

Эту последнюю фразу он промолвил тише, с явным сожалением.

Речь шла об офицере отдела связи штаба ВВС центральной группировки гитлеровских войск Курте Вернере. За месяц до прибытия Галушкина и за два до начала битвы на Курской дуге его вывели из Колодищи минские подпольщики Марина Молокович, Александра Старикович и Мария Осипова. А к нам на Палик привела его из-под Минска наша разведчица Галя Финская с группой боевого прикрытия.

На первом же допросе Курт Вернер сообщил нам о готовящемся летнем наступлении гитлеровской армии, и прежде всего о строго засекреченной подготовке к генеральному удару по войскам Красной Армии на Орловско–Курском направлении. Наступление планировалось на 4 июля 1943 года.

Получив это, Москва обязала нас подыскать подходящую площадку для приема транспортного самолета, посылаемого за Куртом.

Но как раз в это время гитлеровское командование бросило против нашей Борисовско–Бегомльской партизанской зоны многотысячную армию. Наши отряды вынуждены были вести тяжелые бои, отходить, маневрировать. Тут уж было не до площадки: мы не могли шагу ступить из болота! Как же сохранить Вернера? Выдержит ли он все трудности болотной жизни, голод, непривычное напряжение нервов? К тому же было ясно, что немецкая разведка знает, где находится Курт Вернер и непременно попытается заслать к нам террористов с задачей выкрасть или на худой конец убить его, чтобы не выдавал секретов гитлеровской Ставки…

Это тревожило не только нас, но и наш центр в Москве. Там знали, что два наших отряда и множество диверсионных и разведывательных групп отрезаны наступавшими карателями и что силы наши значительно ослабли. Поэтому решили сбросить нам на помощь два отряда автоматчиков. Первый в составе 25 человек под командованием старшего лейтенанта пограничника Гриши Озмителя спрыгнул к нам 29 мая. Второй, галушкйнский, — 10 июня.

Десять дней, отбиваясь от наседавших гитлеровцев, мы отходили на север, к Домжерицким болотам. В пути теплыми летними ночами мы часто шагали рядом с Борисом Галушкиным, отдыхали вместе, и он постепенно рассказал мне о себе.

Война застала двадцатидвухлетнего Бориса студентом 4–го курса и заместителем секретаря комитета ВЛКСМ института физкультуры в Москве. В первые же дни нападения на нашу страну немецко–фашистских полчищ Галушкин обратился в ЦК ВЛКСМ с просьбой отправить его на фронт. Вскоре он с группой таких же комсомольцев-добровольцев прибыл под Ленинград, во 2–ю Ленинградскую ополченскую дивизию, в которой стал командиром взвода. В одну из боевых операций, под станцией Веймар, Галушкина тяжело ранили, и он попал в один из ленинградских госпиталей.