Шрифт:
– Добавь высоты!! – делая со своим лицом что-то ужасное, стал умолять пилот. – Заденем деревья…
– Площадка?!
Казалось, вертолет превратился в воздушный шар, который дрейфует по воле ветра. Скорость упала почти до нуля, и мы едва перевалили через забор, погладив тенью охранников. Лопасти резали воздух с ровным свистом, почти не встречая сопротивления, и стрелка, указывающая высоту, неумолимо валилась вниз.
Пилот, не выдержав этой пытки, стал бодать меня головой, словно намеревался ухватить рычаг шаг-газа зубами и дернуть его вверх. Я не сдержался и залепил ему пощечину.
Вертолет проседал все больше, воздушным потоком покрывая поверхность бассейна рябью. Я уже шел ва-банк, не думая о последствиях посадки на кроны деревьев. Пилот тянул до последнего, и, когда нас слегка качнуло, а в днище с царапающим скрежетом уперлась лохматая верхушка пальмы, он, скаля зубы, как Щелкунчик, процедил:
– Влево… Вдоль дорожки, за лабораторией…
Я не совсем удачно развернул вертолет вокруг своей оси, и он сделал по меньшей мере три витка. Вокруг нас все замелькало: дерево, вышка, забор, дерево, вышка, забор… Пилот что-то закричал и повалился мне на колени. Отталкивая его от себя локтем, я потянул шаг-газ вверх, чувствуя, как вертолет стал быстро взбираться в спасительное небо, но, чтобы не переусердствовать с высотой, я тотчас вернул его в прежнее положение и постарался нацелиться на белое подковообразное здание лаборатории.
Пилот уже не кричал, а бился в агонии в своем кресле, вытаращив дурные глаза. Какой слабонервный, подумал я и, до боли закусив губу, сдвинул ручку в сторону, эффектно срезав рулевым винтом верхушку пальмы. На высоте пилотирование получалось у меня намного лучше, чем в десяти метрах от земли, тем не менее я постарался не упасть в грязь лицом во всех смыслах и, по миллиметрам добавляя скорости, выровнял движение вертолета по тропинке.
Никто в нас не стрелял, несмотря на то что воздушная акробатика была на самом высоком уровне, и все охранники на вышках смотрели на нас, широко раскрыв рты. Мы проплыли над крышей лаборатории, каким-то чудом протиснувшись между растяжками высокой антенны, и, когда я увидел под собой белый круг посадочной площадки, взял ручку на себя, полностью гася скорость, и опустил вниз рычаг.
Казалось, вертолету не терпится опуститься на землю, и он так жизнерадостно ухнул вниз, что ноги пилота вдруг оказались выше головы. В последнее мгновение я все же попытался смягчить наше падение, но все равно посадка оказалась далеко не мягкой. К счастью, вместо бетонного круга под полозьями оказалась цветочная клумба, на которую мы свалились, как на подушку.
Сорвав бейсболку с головы пилота, который пребывал в состоянии истерики, я нацепил ее на себя и, придерживая, чтобы ее не сорвало потоком воздуха, выскочил под лопасти. Едва не угодив под рулевой винт и ругая себя за суетливость, я добежал до флигеля. Охраннику, который стоял у дверей, я козырнул, прикрыв ладонью лицо, и сказал нечто крайне деловое:
– Срочный вызов!
Он хотел было возразить, но так и остался стоять у дверей со своим возражением. Я вбежал в сумрачный и прохладный коридор и сквозь фигурные стекла торцевой двери, ведущей в зал, увидел голову седого старика…
Отдышавшись, я вытащил из-за пояса револьвер, кинул себе под ноги бейсболку и зачем-то перекрестился.
Я не успел сделать и двух шагов, как обе створки двери вдруг распахнулись и мне навстречу вышла Анна. Она бы закричала от неожиданности, если бы я вовремя не закрыл ей рот ладонью.
Глава 40
– Тихо, милая, тихо, – шептал я, гладя ее по щеке тыльной стороной кулака, в котором сжимал револьвер. – Все будет хорошо… Сейчас вся база встанет перед нами по стойке «смирно».
Я осторожно убрал ладонь с губ Анны, убедившись, что она уже пришла в себя и узнала меня, и шепнул:
– Он один?
Она кивнула. Времени было в обрез. Мы стояли в коридоре, в котором в любое мгновение могли появиться вооруженные люди, и все же нежные слова вырвались из меня, как теплое шампанское из бутылки:
– А давно мы с тобой не виделись, да? Ты поправилась… А это каре тебе идет…
Она показалась мне какой-то странной, словно плохо понимала, кто я такой и что здесь делаю.
– Ничего не бойся, – подбодрил я ее, взял за руку и, выставив руку с револьвером вперед, ногой распахнул дверь. Дверь заскользила на петлях и ударилась в стену. Резкий звук эхом отозвался под полусферическим сводом и впитался в пустоту зала, в котором не было ничего, кроме каталки с седым стариком, мраморного пола и квадратных пятен солнечного света, лежащих на нем.
Я быстро подошел к Августино, который читал книгу и поднял голову при моем приближении, взвел курок и, облизав пересохшие губы, приставил ствол револьвера к его морщинистому лбу.
– Все, Августино, – прошептал я. – Конец.
Седой Волк смотрел на меня голубыми глазами и силился узнать. Он рассматривал меня как автопортрет, написанный кистью мастера, но никак не мог вспомнить, кто именно на нем изображен. Несмотря на свое состояние, я не мог не обратить внимание на то, как в самом деле сильно изменился Августино.