Затем следует очередная шутка. Как изящно!

И все же ему удается нас удивить, ибо он все-таки уезжает. Он снова отправляется в Африку. Все были уверены, что он воспользуется случившимся, чтобы отказаться от поездки, но он снова едет. И снова на самолете, потому что в наше время до Африки уже не добраться, перепрыгивая с лианы на лиану. С ударом гиппопотама он уже познакомился. Равно как со змеей, которая вытягивается, словно рука, и впивается в жертву; с последствиями опухоли, с лихорадкой. Ему больше нечего опасаться. В том кулаке поместилось все, чего он боялся.

Температура воздуха в Париже +3°. Температура воздуха в Бамако +37°. Продолжительность полета 5 часов 30 минут. Исходный вес 72 кг.

Каждые пять минут он лезет в карман за своим черным молескиновым блокнотиком и извлекает его оттуда: то как пистолет из кобуры, то как носовой платок, чтобы утереть слезы. Бывает и так, что блокнотик лежит у него в руке словно бумажник — для Африки Красному уху ничего не жалко. Его черный блокнотик не случайно напоминает диктофон или фотоаппарат, ведь в нем Красное ухо в мельчайших подробностях запечатлевает окружающую действительность. Это все для его великой поэмы про Африку. Надо видеть, как он достает из кармана свой черный молескиновый блокнотик: то широким, почти театральным жестом, то с нарочитой небрежностью, а то и вовсе украдкой, прячась за стволом дерева или у какой-нибудь полуразвалившейся стены, словно террорист-одиночка, замышляющий преступление века. Еще немного, и Африка взлетит на воздух.

Но, судя по всему, он вовремя отказывается от своих гнусных намерений, ибо так ничего и не происходит.

Красное ухо кладет на колени и раскрывает свой черный молескиновый блокнотик. Неужели он и правда надеется таким образом проникнуть в самую суть Африки? О нет, скорее он открывает его с видом человека, обнаружившего пожарный выход из горящего здания. Вот он, тот узкий лаз, через который Красное ухо покинет Африку. Другого выхода нет. Ему бы так хотелось самому залезть в свой блокнотик и захлопнуть за собой черную молескиновую обложку. Ведь сколько бы он ни улыбался, отбивая ногой жизнерадостный африканский ритм, все равно никто не поверит, что черный предмет, над которым он так усердно склонился, — это тамтам. Так усердно, что после трехнедельного пребывания в полевых условиях его блокнот по-прежнему похож на ежедневник образцового офисного служащего. Правда, из него было выдрано несколько страниц, испорченных его убогими художествами (выдирать, применительно к нашему педантичному клерку, означает удалять бумагу по намеченной сначала большим пальцем, а потом ногтем большого пальца линии, высунув от напряжения кончик языка. Смотрите внимательно: еще неизвестно, когда вам снова выпадет случай столкнуться с необузданной дикостью его инстинктов!), — однако пытливым потомкам отныне надлежит считать недостающие страницы самыми пылкими отрывками из его великой поэмы про Африку, которыми было решено пожертвовать во имя описания простой, нелитературной, непридуманной красоты африканских будней. Однако до этого выступления он еще не дозрел. Весь в заботах о своей книге он без устали собирает для нее материал, за которым, собственно, сюда и приехал. Материала так много, что за ним даже не приходится нагибаться. Пока он еще только задается вопросом, как впоследствии соединить эти беспорядочные записи в единое целое.

Быть может, с помощью добротной строительной смеси из соломы и грязи?

За этими думами (первый этап становления великой поэмы про Африку) Красное ухо забывает убрать вспотевшую руку со страниц своего черного молескинового блокнотика. Страницы вспучиваются. Выглядит великолепно. Дальше следуют первые скромные помарки. Сначала это просто черточки, тонкие черточки толщиной с волосок, но не игриво изогнутые, как свойственно волосу, а идеально ровные, параллельные строчкам. Они так аккуратно ложатся поверх слов и предложений, что не сильно мешают их удобочитаемости. Можно подумать, что Красное ухо их не зачеркивает, а выделяет или же что он специально оставляет их, приберегая для полного собрания своих сочинений с рабочими вариантами в конце каждого тома. Но через несколько страниц он входит во вкус, зачеркивания становятся экспрессивней, грязнее, насыщенней, словно автор наконец-то нашел свой голос, свой стиль, свою манеру честного отображения на бумаге собственного мировосприятия и жизненного опыта.

Теперь Красное ухо работает выразительными и четкими штрихами, в лучших традициях французской школы.

А еще теперь случается, что его почерк искажается, и буквы начинают скакать по строчкам: Красное ухо приучился записывать свои размышления и тонкие замечания в местных маршрутках, разъезжая по разбитым дорогам Африки. Ничего особенного он не записывает, зато лихим, необузданным почерком, к тому же поднимая целое облако пыли при каждом повороте. «Лежачие полицейские» изо всех сил стараются усложнить ему жизнь. Его слов опасаются. И не зря. Трудности только раззадоривают писателя. Писать, несмотря на толчки и пинки, мотаясь из стороны в сторону, — не это ли значит танцевать с Африкой?

Не это ли значит прижимать к себе трепещущее тело Африки, трепеща вместе с ним?

Он решительно раскрывает свои черный молескиновый блокнотик, но слова почему-то не идут, равно как и мысли. Между красными ушами — пустота. «Я бесплоден, как африканская почва, — ликует он, — вот именно, я настоящий сын Африки». Но однажды, попивая сорговое пиво в уличном ресторане города Дженне, он замечает светловолосую девушку, перед которой лежит нечто, подозрительно напоминающее черный молескиновый блокнотик. Господи, вы только посмотрите, как она пишет! Сразу видно, что она ничего не понимает в Африке, в скупой, бессловесной африканской красоте. Она то и дело переворачивает страницы. Нет, это явно не путевые заметки — путевые заметки делаются короткими загогулинами; она же строчит, не поднимая головы, не переводя дыхания, каким-то бешеным галопом, за которым не поспевает даже ее конский хвостик. Эта женщина не путешествует по Африке, она по ней мечется, и, глядя, с какой скоростью она перемещается, не вставая из-за стола скромного уличного ресторанчика в Дженне, Красное ухо опасается, как бы она не опередила его по всем направлениям.

Уж не собирается ли она по возвращении на родину опубликовать великую поэму об Африке?

Оценив ситуацию, Красное ухо неловким движением опрокидывает пивную кружку на свой чистенький молескиновый блокнотик. Таким образом он нейтрализует соперницу. Он рассматривает свой влажный, вздувшийся блокнот. Чернильное облако расплывается по набухшим страницам. Вот здорово, нет, правда, отличная работа. Ну, что скажете, барышня? Способны вы на такое? Книга наконец принимает определенную форму. Ее обрез уже наполовину черный, хотя еще наполовину белый. Красное ухо задумался: не превратится ли и он в конце концов в негра, если будет упорствовать, пойдет до конца, полностью откроется окружающему миру?

Ложась спать, он кладет черный молескиновый блокнот себе под голову, но наутро просыпается абсолютно белым. Вот незадача!

Красное ухо внезапно выхватывает из кармана свой черный молескиновый блокнотик, и обнаженной Африке, застигнутой врасплох, некуда от него скрыться. Таким образом на страницах появляются номера телефонов, названия гостиниц и пансионов. Теперь черный молескиновый блокнотик — не просто записная книжка, но и бесценный справочник по Африке. В нем — сама жизнь. Иногда Красное ухо дает блокнот аборигену, чтобы тот собственноручно записал в него свои координаты. Эти записи смотрятся очень эффектно и однозначно свидетельствуют в пользу подлинности документа.