Кое-кто еще сеет. Только на барской земле никого. Уполномоченные все еще не приехали из города. Опять три раза хлопает дядя Федор. Он машет, чтобы я не сдерживал коров. Отхожу в сторонку, коровы, почуяв волю, рысью бегут к воде.

Вода чистая, холодноватая. Напившись, стадо полегло. Мы расположились на старом пастушьем месте, где еще с прошлого года остался пепел и обгорелые сошки.

У нас свежий хлеб, по яйцу и несколько вареных картофелин. Закусив, принимаемся собирать чуть подсохший прошлогодний помет, рвать сухую траву, стебли татарника. И вот уже на старом пепелище появляется синий веселый дымок.

Запах стойла. Жвачка. Тихое мычание. Вздохи. Откуда-то с пару доносится блеяние овец. Их в степь еще не пускают.

Жаворонки неумолчно заливаются в выси. Умолкают тогда лишь, когда над степью появляется зоркий коршун. Быстрые стрижи то взовьются и застынут на одном месте, то вдруг молнией хватят к земле, и снова взлетят, и снова замрут.

В далеком лесу кричат грачи. Там на березах уйма гнезд. Мы с Ванькой уговорились как-нибудь сходить туда. Грачиные яйца очень хороши, если их испечь в горячей золе.

— Что им скажет барыня, не знаю, — проговорил наш старик.

— А тебе не все равно? — сказал я.

— Как это все равно?

— А так. Земля тебе вроде ни к чему. Ты стадо пасешь.

Он усмехнулся.

— О людях я, не о себе. А свою душу я навечно продам.

— Зачем?

— Продам и пропью.

— Без земли останешься?

— Отведут три аршина под могилу, хватит.

Он пристально посмотрел на меня.

— Вот тебе душа нужна бы. А я хрип свой гнул. И на себя и на чужих людей.

— Почему у нас мало земли? — спросил я.

Он поглядел на поля, широко повел рукой:

— Сколько хошь.

— А на наши доли? Вот па Ваньку, на Данилку? Где нам-то взять землю?

— Земля у господ, — вздохнул старик, — наградил их царь, а мужиков обезземелил.

— А нельзя назад ее отбить? — спросил я прямо.

Старик как-то по–иному глянул на меня и сердито закричал:

— Отбить, отбить! Как же ее отбить, коль закону нет! Земля царем дарована, с грамотой, с печатями.

— Украсть грамоту! — срывающимся голосом крикнул я.

— «Украсть»! Как же украсть, коль она под семью замками в чугунном шкапу. В нем полтораста пудов.

Но я не отставал.

— За какие храбрости барыня получила от царя землю? Дать ей пятнадцать десятин на душу, и прокормится.

Дядя Федор замахал на меня руками:

— Молод спрашивать об этом. В арестански роты с тобой угодишь…

Я не стал больше сердить старика и отправился к пруду. Возле плотины сидели Ванька с Данилкой. Они таинственно о чем-то шептались. Покосившись на меня, смолкли. Я догадался, что они шептались о том, как бы украсть у кого-нибудь ременные чересседельники, разрезать на полоски и сплесть себе лапти.

Я прошел мимо. Вот кустик ивняка, вот старая осока, рядом широколистая, ядовитая чемерика. Прыгали лягушки, в выбоинах от копыт плавали совсем маленькие головастики. Иду дальше. В начале оврага, недалеко от обрыва, — небольшой родник. Отсюда начиналась речушка. Овраг, уходя вдаль, становился крутым. Из берегов торчали бурые камни. В роднике ключ на середине. Вода выбивалась, как из маленького вулкана, шевеля песок. Тихо журча, она текла по дну оврага. Я сел на камень. Смотрю в воду. Какие причудливые в воде камешки. Синие, оранжевые, с черной опояской, темнозеленые, полосатые, круглые, кремневые, отливающие сталью. А вода все течет и течет. В какие деревни и села течет она? Что там за люди, о чем думают, что делают? В какую большую реку впадает эта вода, в какое море?

Припоминается прочитанное в книгах, рассказанное учителем. Он хорошо, заманчиво говорил нам о городах, о разных людях, населяющих земной шар, о войнах и о том, где какие цари, и кто как верует, и у кого какой цвет кожи. Глядя на этот ручеек, представляю его небольшой тропинкой в обширный мир. Мир этот велик. Он там, за дальними горами, за лесами, он там, где голубые, туманные горизонты. Всюду люди. Они пашут, сеют, ребята играют, а школьники готовятся к экзаменам… Готовлюсь и я. Уже выучил стихотворение Пушкина. Прочитаю его, и мне что-нибудь дадут. Может быть, книжку, а может, денег. Тогда куплю себе штаны. Если хватит, то и рубашку…

Опять неотвязные, мучительные мысли о себе, о том, зачем нас в семье так много. Тетка Дуня, сестра матери, бездетная и не любящая ребятишек, как-то прямо при нас упрекнула мать:

— Эх, все плодишь и плодишь! Куда тебе их, нищих?

Мать заплакала, ничего сестре не ответила. Мне было жаль мать.

В ушах звенит где-то прочитанный мною стих: